Река времён : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39037/index.shtml'>Евгений Астахов</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/59252/Астахов9.jpg" width="145" height="113" alt="Река времён "></a> <span class="date"><span>09 мая 2010 11:27</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Астахов (г. Самара) </h3> <h2>Река времён </h2> <P><B>Книга четвёртая </B></P> <P><B>«Большая» война</B></P> <P><B>Начало и конец</B></P> <P><B>Ершов Станислав Янович, 1924 года рождения</B></P> <P>Я совсем немного знал о прошлом Станислава. Только то, о чём он сам счёл возможным рассказать. Мне хватило ума не выспрашивать подробности – сообразил, что делать этого не следует.</P> <P>Родился Ершов в Польше. Отец и мать, работники Коминтерна, вернулись в Москву в начале тридцатых. До седьмого класса Станислав учился в престижной московской школе. Когда я поинтересовался, не знал ли он, часом, Майю Кавтарадзе, тоже учившуюся в школе для детей высокопоставленных родителей, это сразу насторожило его:</P> <P>– Нет. Таких школ в Москве несколько… Ты имел в виду, наверное, дочь заместителя Молотова?… Нет, я не знаком с ней. Об отце слышал, конечно. В связи с чем вспомнил-то?</P> <P>– Одноклассниками были. С тридцать седьмого года Майка в Тбилиси переехала, после…</P> <P>– Понял, после чего. Ну, а я годом позже. По той же самой причине…</P> <P>Родителей Станислава арестовали в тридцать восьмом и вскоре расстреляли. Судьба его могла сложиться так же, как и у других детей «врагов народа»: спецдетдом, вынужденное отречение от родителей, «дабы не носить всю жизнь бремя позора за них» – стандартная формулировка. И в связи с этим вполне возможное изменение фамилии и даже имени.</P> <P>Спасла Станислава от этой скорбной участи тётка, родная сестра отца, театральная художница, жившая в Тбилиси; носила она фамилию мужа, Ершова Ивана Семёновича, занимавшего довольно видную должность в хозяйственном управлении местного НКВД. Используя его обширные знакомства, удалось оформить усыновление. Так Станислав стал Ершовым. Отчества менять не пришлось – отца звали Яном. Тот же Иван, только на польский лад.</P> <P>– А как твоя настоящая фамилия? – спросил я.</P> <P>– Ершов и есть настоящая. По всем документам. Кроме метрики, – Станислав усмехнулся. – Ну, а та… Судзиловский.</P> <P>До сих пор я не до конца уверен, назвал ли он тогда действительную свою фамилию. Причины тому могли быть. Впрочем, какая разница?..</P> <P>Многое в нём показалось мне необычным. Манера вести себя, манера говорить. Оставалось впечатление, будто он контролирует каждое сказанное им слово.</P> <P>Немало удивился поначалу, узнав, что Стасик свободно владеет английским. Но потом вспомнил про Майкин французский язык – в хороших школах им выпало учиться, чёрт возьми!</P> <P>– Да, школа была превосходная! – согласился он. – Мне бы в ней до конца доучиться…</P> <P>Доучиваться ему пришлось в Тбилиси. Как только окончил десятый класс, муж тётки предложил неплохой, с его точки зрения, вариант – взять Станислава на работу в своё управление.</P> <P>– С институтом пока не следует спешить, – заметил Иван Семёнович. – Пусть пройдёт время, тогда и вернёмся к этому вопросу. Сам понимаешь, почему – надо, чтоб забылось связанное с твоими родителями. Всё забывается… В управлении будешь работать у моего хорошего друга. Бронь гарантирована.</P> <P>– Нет, – сказал Станислав. – Не хочу.</P> <P>– Так ведь в армию заберут!</P> <P>– Пускай…</P> <P>Приёмный отец рассердился:</P> <P>– В твоём положении не следовало бы капризничать!</P> <P>– Я и не капризничаю. Просто не хочу.</P> <P>– Как знаешь тогда…</P> <P>Они недолюбливали друг друга. Своих детей у Ершовых не было. Увидеть же и почувствовать в Станиславе сына Иван Семенович не пытался даже. Понимал, что ничего не получится – этот мальчишка навсегда останется Яновичем. Ни за что не станет он Ивановичем…</P> <P>Ни уговоры, ни слёзы тётки не изменили решения Станислава. Летом сорок второго года ему пришла повестка из военкомата.</P> <P>– Спасибо тебе за всё, – сказал он тётке. – Не переживай, со мной ничего не случится, – и добавил шутливо: – Я ведь «Ворошиловский стрелок»!.. Не надо упрекать за сделанный выбор. Просто не смог бы работать в учреждении, называемом НКВД. Пусть даже это всего лишь хозяйственное управление. Не смог бы.</P> <P>– Я это сразу поняла, Стасик. Иван Семёнович тоже. Он ведь хотел сделать, как лучше, уберечь тебя от фронта… Будь осторожен! Не забывай – ты последний Судзиловский.</P> <P>Станислав попал под Туапсе, в ТОР. На долю ему выпали все девяносто два дня обороны города.</P> <P>Изматывали не только бои, бомбёжки, бездорожье, но и непрекращающиеся дожди. Всё вокруг пропиталось водой. Если б ещё ею можно было бы утолить мучавшую бойцов жажду. Пробовали слизывать дождевые капли с листьев и с древесной коры, но это мало помогало. Мелкий ручеек, бегущий под высотой, которую удерживала рота, манил к себе, призывно звеня прыгающими с камней струйками. Спускаться к нему значило ставить на кон жизнь – немцы простреливали каждый метр склона. Но все равно опускались. Волоком потом тащили наверх гирлянду фляжек. Случалось, пули попадали в них, и драгоценная, оплаченная таким риском вода, вытекала на землю.</P> <P>Ни хлеба, ни воды, на счету каждый патрон. А немецкие егеря ни в чём не испытывали недостатка. Оно и понятно – за их спиной лежали кубанские просторы, удобные подъездные пути, базы снабжения, аэродромы. До моря оставалось каких-нибудь два десятка километров. Один бросок, и с Туапсе будет покончено…</P> <P>Но ТОР держался. За каждую высоту. Непонятно как, непонятно за счёт чего, но держался.</P> <P>Хлипкие английские ботинки с подмётками из прессованного картона, может, и пригодные для войны в пустынях Северной Африки, раскисали в первые же дни. Бойцы обматывали ноги сумками от противогазов, крепили их обрывками проводов от полевых телефонов.</P> <P>– Мы держали оборону из последних сил, – вспоминал Станислав. – Понимаешь, ничего уже не оставалось – двое суток без еды, половина пулемётов молчит – кончились диски. Совсем, как в той песенке героической: «Десять винтовок на весь батальон, в каждой винтовке последний патрон…». Но нам не до дурацких песенок было. И вдруг случилось нечто похожее на счастливый конец из наивного кинофильма. Потому что в жизни так не происходит. Сразу, в неправдоподобно большом количестве – цинки с патронами, гранаты, пулемётные диски, окопные печки, банки с тушёнкой, хлеб. Ещё тёплые буханки хлеба, представляешь?! Откуда?.. Потом лишь узнали. Такой страшной ценой было оплачено всё, доставленное нам!.. Это жители города, тысячи людей, и женщины, и дети, выстроились по склонам высоты километровыми живыми цепочками. И – из рук в руки, из рук в руки!.. – Станислав перевёл дыхание, я видел, как от волнения его пальцы сжались в кулаки. – А по ним «юнкерсы» бьют, заход за заходом. Небо-то открытое, у нас ни аэродромов, вообще ни хрена – вплотную прижаты к морю. Лишь зенитки огрызаются, да разве им одним справиться?.. Сколько там на склонах народа осталось лежать, не знаю. Не видел, слава богу! Наступление началось. Погнали егерей. Отборные, между прочим, части были. Видел бы, как экипированы! Горное снаряжение, альпийские ботинки, у всех «шмайссеры». Против наших-то трёхлинеек… И всё же погнали мы их… Под самый занавес зацепило меня. Не очень сильно, но в медсанбат отправили. Хорошо там – времени для размышлений хоть отбавляй! Не то, что в промокшем лесу, где думалось только о сухаре ржаном, глотке воды да лишней обойме для винтовки. Полезно думать не спеша, интересные мысли приходят. По большей части умные.</P> <P>– А как сюда из медсанбата попал? – спросил я.</P> <P>– Так же, как и ты, со своего сборного пункта. Услышал, что набирают пополнение в Семнадцатый кавкорпус, ну и подсуетился. Ему, кстати, тяжко в горах пришлось. Кони страдали больше, чем люди. Ни водопоев, ни фуража. Ветки шли в ход, но разве ими коней накормишь?.. Казаки за коней своих больше, чем за себя переживают, это в крови у них… Вот и вспомнил, что являюсь не только «Ворошиловским стрелком», но и «Ворошиловским всадником».</P> <P>– Разве были такие? – удивился я. – Никогда не слышал.</P> <P>– Были. Возможно, и сейчас есть. Там, в Москве… Отличный манеж имелся. И кони под стать ему, и инструкторы. Будённый даже заглядывал туда. Погарцевать. Он обычно и вручал значки юным конникам, тем, кто норму выполнил. Я сдал всё успешно, но значок не успел получить. Оборвалась моя московская жизнь. И не только моя…</P> <P>Что касается конного дела, то Станислав на учебной базе сразу же выделился среди остальных. Нас распределили по взводам; все в основном были из числа «годен, но неизвестно, обучен ли». Выяснить это предстояло старшему лейтенанту Фоменко – лихому казачине в заломленной кубанке с алым верхом, в надраенных сапогах, с клинком у бедра и нагайкой в руке. На синих петлицах поблёскивали кавалерийские эмблемы: подковы, пересечённые скрещенными саблями.</P> <P>После первой же встречи мы с Ершовым нарекли его Сотником. Узнай тот об этом, без сомнения, остался бы доволен таким прозвищем.</P> <P>Покрутив ус, старший лейтенант обошёл строй, неодобрительно поглядывая на наши замызганные шинели и облепленные грязью ботинки.</P> <P>– Фронтовики имеются? Шаг вперёд!</P> <P>Из строя вышел один Станислав.</P> <P>– Где воевал?</P> <P>– Под Туапсе, товарищ старший лейтенант! В стрелковой роте.</P> <P>– Пехота, значит, царица полей, а заодно и гор. Ясненько… – </P> <P>Он похлопал нагайкой по голенищу. – Ну, а вы, кизяки, мать вашу слева, небось, дерьмо в телегах с колхозных коровников возили на заморённых худобах? Вот и уся ваша конская служба, так что ли?.. И откудова тильки насобирали таких кизяков? Резерв! Хо!..</P> <P>И вновь шлёпнул нагайкой по голенищу.</P> <P>Мы стояли, с покорным видом, пропуская мимо ушей его разглагольствования. Не сказать, что испытывали чувство обиды – Сотник был не так уж далёк от истины.</P> <P>– Слушай мою команду! – гаркнул он. – Нале-во! За сёдлами бегом ма-арш!..</P> <P>С седлом у меня получилась заминка. В цирке подобных сёдел не было, они там ни к чему. И у Тумошиных лошадей сёдла выглядели совсем по-иному: с высокой деревянной лукой, с кожаными подушками, а тут…</P> <P>Сотник сразу понял, что я впервые держу в руках армейское седло.</P> <P>– Кончай разглядывать его як деваху! Бегом до коновязи и седлай!</P> <P>– Но дело в том… – начал было я.</P> <P>– Знаю в чем! Набрехал будто за конями ходил и умеешь с ими обращаться. А за брехню в военное время знаешь чо бывает? Трибунал, во так!</P> <P>– Нечего не брехал. Вот если бы вольтижировочное седло…</P> <P>– Не прерыкаться! Думаешь, ты шибко грамотный, а я сквозь серый? Чо станешь делать, коли сыщется у нас такое седельце, а? Обратно брехать начнешь?</P> <P>– Нет.</P> <P>– Побачим…</P> <P>И ведь действительно в одной из конюшен среди прочего хлама валялось вольтижировочное седло. Старое, потёртое всё, вместо привычных мне гуртов – кожаные петли.</P> <P>Не очень ловко, но всё же приладил я его на спину каурого конька с добрым, как мне показалось, взглядом глаз.</P> <P>– От-тойди! – Сотник пустил конька по кругу. – Теперь – па-ашел!</P> <P>Это уже мне.</P> <P>Помянув добрым словом Павла Афанасьевича Манжелли, я игривым вальсетом устремился наперерез, ухватил кольца и взлетел вверх. Удержавшись шенкелями, проскакал круг, потом встал в седле на оба колена. Больше я ничего делать не умел, но и этого хватило, чтобы реабилитировать себя в глазах Сотника. На всякий случай, спрыгнул ещё на ходу, и, не отпуская колец, оттолкнувшись обеими ногами от земли, снова очутился в седле.</P> <P>– Хо! – одобрительно выдохнул Сотник. – Циркач, что ли?.. Слазь, циркач! Шоб до завтрева научился с нормальным седлом управляться! Ясно? Мне тут клоунов не треба! Во так…</P> <P>С помощью Ершова я управился, не больно хитрая наука.</P> <P>– Ну что, отцепится теперь от меня этот будённовец?</P> <P>– Думаю, на время отцепится, – кивнул Станислав.</P> <P>Занятия с нами Сотник проводил нерегулярно, бывало, по три-четыре дня не появлялся. Вообще налёт некоторой неопределённости лежал на всём, что происходило в повседневной жизни учебной базы. Объяснялось это, скорее всего, тем, что фронт находился в каких-нибудь восьмидесяти километрах от неё, и там продолжались упорные бои.</P> <P>Несмотря на распутицу, осложнившую продвижение тяжёлой техники, отставание тылов, нехватку боеприпасов, до середины февраля удалось освободить Краснодар. Но на этом наступление приостановилось, и наши войска перешли к обороне.</P> <P>Это я к тому, что обстановка продолжала оставаться достаточно сложной, и высокому начальству было не до учебных баз.</P> <P>Мы размещались в старых, барачного типа казармах. Трёхъярусные нары, вместо тюфяков – прошлогоднее сено, вместо одеял – собственные шинели, а подушками служили вещмешки. У меня в головах лежали ещё и успевшие сильно пострадать от грязи сапоги. Пострадавшие не пострадавшие, а спереть всё равно могут…</P> <P>Невольно складывалось впечатление, что на базе никто не собирается затевать нечто долговременное. Конюшни и коновязи под навесами из горбыля пустовали. Было лишь сотни две верховых лошадей, которых использовали для занятий с новым пополнением. Кроме них и ещё строевой подготовки, несли мы караульную службу у складов ПФС<A title="" href="#_ftn1" name=_ftnref1>1</A>, скучали на политзанятиях, ремонтировали и убирали конюшни, а также разгружали железнодорожные составы с фуражом. Его подвозили по восстановленной на скорую руку одноколейке. Две «овечки»<A title="" href="#_ftn2" name=_ftnref2>2</A>, одна впереди, вторая сзади, подтаскивали состав к бревенчатой платформе. Мы таскали туго утянутые проволокой кубы прессованного сена и мешки с овсом. На телегах отвозили к ветхим складам, вытянувшимся в ряд вдоль склона горы. Фуражиры торопили нас:</P> <P>– Пошевеливайтесь! Из-за вас подвижной состав простаивает!..</P> <P>Ни параллельных путей, ни стрелок на одноколейке не было, поэтому «овечки» менялись ролями: та, что тянула состав, становилась толкачом, и наоборот.</P> <P>Разгрузочные работы донимали нас – проволока резала пальцы, от тяжелых мешков с овсом ныла спина. Оттого и не очень усердствовали.</P> <P>– Надо учитывать всю важность момента, товарищи бойцы! – попрекал нас во время политзанятий политрук базы, скучного вида капитан с серым, похожим на лежалую картофелину, лицом. – От вашей работы на разгрузке зависит своевременное формирование учебной базы! До поступления конского состава необходимо соскладировать требуемый запас фуража и снаряжения, как то…– И принимался подробно перечислять, какое именно требуется нашей базе снаряжение.</P> <P>Сколь не нудным казалось ежедневное общение с этим человеком, но лучше уж, подрёмывая, слушать его, чем корячиться в вагонах, душных от сенной пыли.</P> <P>Поэтому каждое появление Сотника мы встречали радостно. Тряска строевой рысью по кругу, когда отбиваешь себе зад и всё прочее, если и не большое удовольствие, то хоть занятие, полезное для будущих конников.</P> <P>– Строевой рысью ма-а-рш! – командовал Сотник. – Бросить стремя! Не облегчаться, мать вашу слева!.. Локтями, локтями не махать, не на бабе сидите!..</P> <P>Плац для строевой подготовки был дополнительно оборудован идущей по его краю ровной полосой. С обеих сторон тянулись вбитые в землю метровые жерди. К ним крепили лозу, и наш лихой наставник демонстрировал, как следует рубить её на полном скаку. Слева – справа, слева – справа! Только и мелькал клинок.</P> <P>На последней лозине неизменно красовалась кубанка Сотника. Проносясь мимо, он так подсекал лозу, что кубанка оказывалась не на земле, а увенчивала жердь.</P> <P>– О так, хлопцы, надо немца рубать! – Сотник не вкладывал, а как бы зашвыривал клинок в ножны. Победно оглядев строй, добавлял: – Но вам я клинков не доверю. Вы мне усим коням ухи поотрубаете. А за порчу конского состава в военное время трибунал светит. Ясно? – любил он про трибунал напоминать.</P> <P>Но, в общем-то, правда, как всегда, была на его стороне. Хоть опытные кони и прижимали в нужный момент уши, но при нашем умении всякое могло случиться. А посему приходилось постигать технику рубки лозы вхолостую, без клинков. Скакали вдоль полосы, руками «отрабатывая мах», как называл такую имитацию Сотник.</P> <P>Станиславу он всё же разрешил однажды не понарошку пройтись по лозе. Когда узнал, что тот с самим Семёном Михалычем знался:</P> <P>– Брешешь!</P> <P>– Честное пионерское, товарищ старший лейтенант! Я тогда ещё в пионерах ходил, а он над юными конниками шефствовал.</P> <P>– Давненько, выходит, було?</P> <P>– Ага. Но рубку лозы мы проходили…</P> <P>У Ершова получилось, конечно, не так здорово, как у Сотника, но вполне прилично – больше половины лозин скосил.</P> <P>– С этого хлопца казак выйдет! – похвалил тот. – А вас, кизяков, учыть та учыть! Тьфу! Взялысь на мою голову, ка-авалеристы. У таких кавалеристов, як вы, одна забота – кабы шпоры не обосрать.</P> <P>Слово «кавалерист» в устах Сотника звучало иронически. Совсем другое дело – казак!</P> <P>Тем не менее, я и не заикался ему о том, что имею некоторое отношение к казачеству – засмеял бы!</P> <P>– Хо! Подывись на себе в зеркальце, а потом уж бреши…</P> <P>Больше всего прочего и мне, и Станиславу было по душе, когда нас с ним назначали дневальными по конюшне. Целые сутки с лошадьми; ни тебе постылой шагистики, ни политзанятий и разгрузочно-погрузочных работ. К тому же – никакого начальства. От силы раза два мимоходом заглянет дежурный по базе, проверит на месте ли мы, и всё на том.</P> <P>В наши обязанности входило получение у фуражиров овса и сена. Распределив рацион, скармливали его лошадям, поили их, натаскав в колоды свежей воды из родничка, стекающего по склону горы.</P> <P>– В водокачке не та вода, что в роднике, – говорил Станислав. – Ржавчиной отдаёт, сто лет, видно, ёмкость не чистили. Лучше уж мы с тобой последуем указаниям Вещего Олега: «кормите отборным зерном, водой ключевою поите»…</P> <P>Самую канительную работу: чистку лошадей и наведение порядка в стойлах выполняли другие наряды, поэтому со своей частью дел мы управлялись быстро, и в остальное время могли валяться на сене и вести беседы на отвлеченные темы. Чаще всего то были рассказы о себе, о своём недавнем прошлом.</P> <P>– Знал бы ты, как в цирке берейторы лошадей обхаживают! – говорил я. – Пылинки сдувают. А уж перед выступлениями так чуть ли не облизывают. Научили меня наводить марафет на крупе, такими, шахматными квадратиками. Особенно здорово получалось, если конь вороной.</P> <P>– Как это – квадратиками? – не понял Станислав.</P> <P>– Да ты что, в цирке не бывал?</P> <P>– Только в раннем детстве. Не знаю почему, но всякие цирковые штучки-дрючки не пленили как-то моё воображение.</P> <P>– Вот те нá!.. Тогда пойдём, покажу…</P> <P>Мой выбор пал на статного вороного жеребца по кличке Контакт, закрепленного за Сотником. Тщательно вычистив и разровняв шерсть на крупе, я начал наводить красоту. Время от времени Контакт поворачивал в мою сторону сухую, точно чеканную голову, и наблюдал за совершаемыми манипуляциями. Удовлетворённо вздохнув, вновь принимался за сено.</P> <P>– Теперь, – сказал я, закончив работу, – на таком крупе можно в шахматы играть. Ещё б белый султан ему на голову да подтянуть ее арниром<A title="" href="#_ftn3" name=_ftnref3>1</A>, не хуже бы выглядел, чем конь Лолы Ходжаевой.</P> <P>– Что ещё за Лола?</P> <P>– Ну, ты совсем!.. Это же гротеск-наездница высшего класса! Я ей как-то красивый значок подарил. Друг мой, Мишка, сделал; ювелирно сработал, между прочим, Лоле понравилось.</P> <P>– Ты всё свой цирк забыть не можешь?..</P> <P>После обеда в конюшне появился Сотник. Бросил на ходу:</P> <P>– Сачкуете, ка-валеристы?</P> <P>Похлопывая по сапогу нагайкой, пошёл к своему Контакту. И тут же мы услышали его раскатистый баритон:</P> <P>– Дневальные, ко мне!..</P> <P>Показав на круп Контакта, спросил:</P> <P>– Твоя работа, циркач?</P> <P>– Так точно, товарищ старший лейтенант!</P> <P>«Ну, – подумал я, – сейчас трибуналом пригрозит»…</P> <P>Сотник перевёл взгляд с меня на круп Контакта.</P> <P>– Ишь ты чего придумал! – он осторожно обвёл пальцем лоснящийся квадратик, потом другой. – Любо!.. – и, помедлив, рявкнул: – Смирно! От лица службы объявляю тебе благодарность!</P> <P>* * * <B></B></P> <P>Московского периода своей жизни Станислав избегал касаться. Если и говорил о чем-то, то мельком, не вдаваясь в детали. Лишь однажды, потемнев лицом, заметил:</P> <P>– Тому, кто лично не пережил этого, трудно представить себе волну внутреннего протеста, которая захлёстывает всё твоё существо от осознания полной беспомощности перед свершившейся несправедливостью, оговором, подлостью. В канун того дня, когда взяли моих родителей, мне исполнилось всего четырнадцать. Но я воспринял происходящее по-взрослому. В тот день детство окончилось. Разом.</P> <P>Тогда я рассказал ему об Алёше и Маро Сванидзе.</P> <P>– Потеря, не сравнимая, конечно, с потерей родителей. Но их в нашей семье очень любили. Да и отцу моему не избежать бы такой же участи, если б мы вовремя не покинули Батум.</P> <P>Станислав слушал молча. Лишь в конце сказал:</P> <P>– Мне приходилось в Москве слышать эту фамилию – Сванидзе. От мамы. Они были знакомы. Мир и вправду тесен…</P> <P>Именно после того разговора исчезла постоянная сдержанность Станислава. Не то чтобы признал во мне товарища по несчастью, но во всяком случае – человека, с которым можно без опасений рассуждать не только о ничего не значащих пустяках.</P> <P>Он уверял меня, что с детства хотел служить только в кавалерии. Все мальчишки поголовно мечтали стать лётчиками, его же тянуло к лошадям.</P> <P>Я с любопытством наблюдал, как Станислав общается с ними. Именно общается. Закладывая в ясли сено, или, ближе к вечеру, перевязывая лошадей на длинный чомбур<A title="" href="#_ftn4" name=_ftnref4>1</A>, что-то говорит им. Тихо, шепотом. И те отвечают ему таким же тихим всхрапыванием, приглушенными вздохами.</P> <P>– У них – недоступный нам, свой язык, – убеждал меня он. – Да-да, чего усмехаешься? Лошади отлично понимают друг друга. Прикосновения, похрапывание, разной глубины вздохи – это не просто так, ничего не значащие звуки. Они сообщают о чём-то и получают ответное сообщение. Никогда не надо орать на лошадей, как делает Сотник, а за ним и остальные. Если хочешь, чтоб конь услышал тебя, говори шепотом. Этому искусству меня обучал ещё там, в Москве, старый конюх, всю жизнь состоявший при манеже. Сначала я, как и ты вот, не верил. Потом стал присматриваться и понял, что конюх прав. Он тоже пытался разговаривать с ними. У него получалось куда лучше, чем у меня… Лошадь вообще совершенно особое животное. Её нельзя выбрать, сказав: вот это будет мой конь! Может, и будет, коли ты ему глянешься. И тогда он тоже выберет тебя… Редко, кто по-настоящему чувствует лошадей, держится с ними на равных. Они, поверь, видят нас насквозь, и соответственно реагируют, соответственно относятся к нам. Вот и получается, что мы не всегда достойны их доверия и дружбы. Заслужить надо…</P> <P>12 августа 1941 года, через две недели после установления дипломатических отношений между СССР и эмиграционным польским правительством, была объявлена амнистия всем польским гражданам, репрессированным после раздела Польши. Сразу же началось формирование польской армии, под командованием генерала Андерса<A title="" href="#_ftn5" name=_ftnref5>1</A>.</P> <P>Сорок тысяч рядовых добровольцев, и офицерский корпус, насчитывавший всего десятки человек. Возник вопрос о девяти тысячах офицеров, попавших в советские лагеря для военнопленных.</P> <P>Премьер-министр эмиграционного правительства, генерал Сикорский, под гарантию безопасности<A title="" href="#_ftn6" name=_ftnref6>2</A>, в том числе и Международного Красного Креста, прибыл в Москву. Его, совместные с польским посольством запросы по выяснению судьбы офицеров не дали ничего. В результате поляки отказались участвовать в боевых действиях против Германии под эгидой Советского Союза и на его территории.</P> <P>Сталин ответствовал в своём стиле: «Воюйте с немцами, где хотите. Мы освободим Польшу и вернём её вам».</P> <P>Польшу-то освободили, тут «вождь» слова не нарушил, а вот что сотворил с нею потом, известно и без дополнительных описаний...</P> <P>Сформированную польскую армию начали через Иран перебрасывать на Средиземноморский театр боевых действий…</P> <P>Об этих, неведомых мне событиях, я узнал от Станислава. В отличие от меня, они его очень интересовали.</P> <P>– Откуда ты знаешь о таких вещах? – спросил я.</P> <P>– Так всё это происходило за неделю-две до моего ухода в армию. Что-то проскальзывало в газетах. Не обращал внимания на такие публикации?</P> <P>Пришлось признаться, что чтением газет я никогда не увлекался, и из периодических изданий читывал только «Юный натуралист» да ещё «Крокодил».</P> <P>– Зато теперь, на политзанятиях регулярно слушаешь громкие читки газет, – он рассмеялся. – Компенсируешь допущенную несознательность… Газеты – газетами, но и в разговорах Ивана Семёновича с тёткой порой мелькало то, о чём не сообщалось в печати. Мой приёмный отец отличается завидной осведомленностью…</P> <P> </P> <P>Наше пребывание на учебной базе оборвалось совершенно неожиданно. Ничего, ровным счётом, не предвещало такого поворота событий.</P> <P>На политзанятиях политрук обязательно делал общий обзор положения на Южном и Северо-Кавказском фронтах. Не упускал случая упомянуть и о действиях Кубанского Кавкорпуса.</P> <P>– Проявив высокое боевое мастерство, отвагу и героизм, наш Гвардейский корпус в результате успешной наступательной операции вышел на реку Миус в районе Матвеева Кургана… Конечно, имели место потери боевого численного состава, а, значит, мы с вами должны осознавать необходимость ускорения и повышения уровня подготовки резерва для пополнения рядов корпуса, что является первостепенной важности задачей…</P> <P>Присвоение корпусу гвардейского звания некоторым образом отразилось и на нас. Во время утреннего построения начальник штаба объявил личному составу учебной базы, включая и новобранцев, что отныне, согласно поступившему приказу командования все мы тоже становится гвардейцами.</P> <P>– Соответствующие записи будут сделаны в личных делах и в красноармейских книжках, – закончил он. – Нагрудные знаки «Гвардия» получите позже, когда их доставят нам<A title="" href="#_ftn7" name=_ftnref7>1</A>…</P> <P>Однако последующие события круто всё изменили, не до гвардейских знаков стало. Нежданно-негаданно наша, ничем не привлекательная в стратегическом отношении база, попала под бомбёжку. Не понимаю, каким образом она могла привлечь внимание противника? Либо его разведка что-то напутала, либо это было связано с началом широкомасштабного контрнаступления немцев. Наши войска оставили Харьков и с боями отступили до Северского Донца.</P> <P>Бомбили нас недолго, но ожесточённо. Действовали абсолютно безнаказанно – база, словно на ладони, ничем не прикрыта, долбай её со всех сторон!</P> <P>Зажигательные бомбы сыпались градом. Рвануло и несколько фугасов – разнесли в пух и прах одноколейку вместе со стоявшим под разгрузкой составом.</P> <P>Загорелись фуражные склады. Следом занялись одна из казарм и крыша на кирпичном здании штаба базы. Высохшее за годы дерево полыхало дурным пламенем.</P> <P>Налёт застал врасплох. Люди метались по всей территории, ища, куда бы укрыться.</P> <P>Станислав оставался внешне спокойным, движения его были расчётливо-точны, и это спокойствие, в известной мере, передавалось и мне. Хотя, конечно, страх не отпускал, морозец пробегал по спине от визга зажигалок, продолжавших сыпаться, словно из рога изобилия.</P> <P>Ничего поделать с ними мы не могли. На двух пожарных щитах висело по багру да по выкрашенному в красный цвет топорику. В стоявших рядом железных бочках зеленела застоявшаяся вода. Ею можно было залить разве что костёр.</P> <P>Я лежал рядом со Станиславом неподалёку от конюшен, за каменной колодой, из которой мы поили лошадей. Тень от бомбардировщиков на долю секунды накрывала нас и тут же исчезала – я только голову успевал втягивать. Потому и не увидел, как от брюха «штукаса» отделились чёрные капли бомб. Несколько «зажигалок» впились в середину крыши ближайшей к нам конюшни. Плоские оранжевые языки растеклись по скату.</P> <P>– Коней выводи, мать вашу слева! – Сотник бежал, стегая нагайкой подворачивавшихся под руки бойцов. – Отставить панику! Коней спасай!</P> <P>– Пошли! – толкнул меня в бок Станислав. – Отбомбился немец. Времени в обрез, полыхнёт сейчас…</P> <P>Два «мессершмитта» выскользнули из-за горы и, описав полукруг, полоснули длинными пулемётными очередями. Одна из них вспорола землю в нескольких шагах от нас, обдала колючей пылью. Машинально прикрыв локтём лицо, я глянул поверх его и увидел, как падает Сотник. Он замер на мгновенье, уронил руки, и рухнул, словно подкошенный.</P> <P>Мы подбежали к нему.</P> <P>- Живы, товарищ старший лейтенант?!.</P> <P>Сделав попытку приподняться, тот опёрся на рукоятку нагайки.</P> <P>– Кони!.. – прохрипел через силу Сотник. В уголках его рта пузырилась розовая пена. – Рубите чомбура!..</P> <P>И уронил голову.</P> <P>Крышу конюшни уже объяло пламенем. До нас доносилось громкое, какое-то отчаянное ржание.</P> <P>– Эх, пропадут кони! – сказал стоявший рядом с нами сержант.</P> <P>– Будешь торчать столбом и сам пропадёшь! – оборвал его Станислав.</P> <P>Он вытащил из ножен клинок Сотника, сунул его под каменную колоду и, переломив, протянул мне половину:</P> <P>– Держи! Развязывать чомбуры некогда!..</P> <P>Кони бились в стойлах, дергая головами, тщетно пытались оборвать привязи. Мы принялись перерезать их.</P> <P>Несколько бойцов, вбежавших следом, сбили замок на торцевых воротах, распахнули полотна. Потоком воздуха пламя втянуло под стропила.</P> <P>– Быстрей! Пошли, ну!…</P> <P>Тесня друг друга, вскидываясь на дыбы, кони пробивались к воротам.</P> <P>– Сгоняйте в кучу тех, кто мечется без толку! – кричал Станислав. – Осторожно, затопчут!..</P> <P>Огонь подгонял. Сверху падали головёшки, в кормушках загорались остатки сена.</P> <P>Вырвавшиеся наружу кони быстро успокаивались; сбившись кучкой, стояли поодаль. Станислав вновь направился к конюшне.</P> <P>– Куда ты?! – я попытался удержать его. – Сейчас крыша рухнет!</P> <P>– Успею! Надо проверить, не остался ли кто…</P> <P>Через минуту или две он показался в воротах. Намотав на руку обрывок чомбура, с трудом тащил за собой обезумевшего от страха Контакта. Грива его была опалена, ноги побиты в кровь. Конь косил глазом, всхрапывал и упирался.</P> <P>– Не смог, бестолковый, развернуться в проходе. А огонь уж вокруг!..</P> <P>Станислав отпустил Контакта, подошёл к колоде, окунул в воду лицо. Долго смывал сажу.</P> <P>– Кажется, всех вывели, – он вытерся изнанкой пилотки. – Отбой тревоги!..</P> <P>Будто в ответ ему раздался глухой стук. Крыша конюшни грузно осела. Столб искр, шмоткú горящего сена рванули ввысь. Из оконец, прорезанных в верхней части стены, выплескивались короткие, злые всполохи.</P> <P>– Ладно, хоть ветра нет. Иначе и остальные конюшни накрылись бы.</P> <P>– Из них коней уже повыводили…</P> <P>Дотла сгорели все склады, несколько казарм, столовая и медпункт. Остался без крыши и без окон штаб базы, но документы успели спасти. Прямым попаданием фугаса снесло дизельную электростанцию.</P> <P>Погибло пятеро бойцов и два офицера: Сотник и политрук базы. Человек двадцать ранило: кого сильно, кого не очень.</P> <P>Бойцов похоронили в братской могиле, на приметном месте, у подножья горы. Фоменко и политрука – поблизости от них, но в отдельных могилах.</P> <P> Мы со Станиславом искренно горевали по Сотнику – на наших ведь руках он умер…</P> <P>Лежал старший лейтенант в наскоро сколоченном гробу, в черкеске, в кубанке с алым верхом; над газырником – орден Красной Звезды и гвардейский знак.</P> <P>– «Надьку»<A title="" href="#_ftn8" name=_ftnref8>1</A>, «надьку» повыше под голову подоткните! – сказал начальник базы. – Он с ней даже на передовой не расставался. Жена вышивала… Эх, Фоменко, Фоменко, как же тебя угораздило-то?.. Стой! А клинок почему забыли?!</P> <P>– Так сломан же, товарищ майор. Напополам. </P> <P>– И что с того? Ему же больше не рубиться… Обломки вложьте в ножны и пристегните, как положено, к портупее…</P> <P>Парнишка из нашего взвода всё приставал к начальнику базы:</P> <P>– Я сам из Кировокана, товарищ майор. Погосян моя фамилия. Земляка моего убило, как брат мне был!</P> <P>– Сочувствую, Погосян. Что поделаешь – война. Твой долг теперь – отомстить врагу за смерть друга.</P> <P>– Обязательно, товарищ майор! Сделаю!.. У меня отец – варпед<A title="" href="#_ftn9" name=_ftnref9>2</A>. Дед тоже варпед был. Я отцу помогал, кое-что научился от него. Пусть три больших камня с горы принесут. Я хорошо их сделаю! Звезда будет, фамилии тоже будут. Если хотите, даже хачкар<A title="" href="#_ftn10" name=_ftnref10>3</A> смогу сделать.</P> <P>– Что ещё за хачкар?</P> <P>– Я плохо русски знаю. Можно – рисовать буду?</P> <P>– Ну, рисуй!..</P> <P>Увидев сделанный набросок, начальник базы костяшками пальцев постучал Погосяна по лбу.</P> <P>– Ты думай сперва, потом предлагай! Поповские штучки всякие над могилами советских бойцов городить! Это политрук, что ли, под твоим крестом лежать будет?.. – помолчав, уже другим тоном закончил: – Если звезды с фамилиями, валяй, делай. Разрешаю. Притащат тебе камни, покажешь, какие подойдут.</P> <P>– Всё покажу, товарищ майор! Всё сделаю, как сказали! Надо сделать, а то, как потом найдут место, где они лежат? У них же мама есть, папа есть, жена, может, тоже есть.</P> <P>– Кончай агитацию, Погосян! Раз вызвался, так делай!..</P> <P>Не знаю, вырубил ли надгробья начинающий варпед – никогда больше не приходилось бывать в тех местах. Думаю, вырубил, постарался в память о земляке, сложившем голову вдали от своей родной Армении…</P> <P>Через несколько дней нас построили на плацу. Начальник штаба вынул из планшетки какие-то бумаги, полистал их.</P> <P>– Значит так, товарищи бойцы! Согласно приказу товарища Сталина, – он снова заглянул в бумаги, назвал номер приказа и дату, – все военнослужащие, рядовые и сержанты, имеющие среднее образование, подлежат откомандированию из частей, в том числе и находящихся в зонах боевых действий, и направляются в военные училища, с целью пополнения в дальнейшем рядов комсостава Красной Армии. Тем, кто попадает под действия данного приказа товарища Сталина, явиться после окончания построения в штаб для оформления документов…</P> <P>Мои два курса техникума начштаба приравнял к среднему образованию, даже более того.</P> <P>– В школе там все больше образ Онегина да ботаники всякие, а в техникуме на первом месте математика. В артучилище просись, должны взять…</P> <P>Набралось нас человек двести. На следующее утро, сразу после подъема, построились в походную колонну. Предстояло пешим ходом добраться до ближайшей железнодорожной станции, а дальше, через Баку, до Акстафы, где всех и распределят по училищам. Кого куда – неизвестно.</P> <P>«Чем чёрт не шутит, – подумал я, – могу и в ТАУ оказаться. Сбудется обещание военкоматского капитана, которое тот и не помышлял выполнять»…</P> <P>Возглавил колонну розовощёкий лейтенант, обычно занимавшийся с нами строевой подготовкой. Для начала предупредил:</P> <P>– С сегодняшнего дня вы сняты с довольствия и сухой паёк получите по прибытии на станцию, в пункте питания. После пожара на базе продуктов уцелело с гулькин хрен. Пока подвезут – неделя пройдёт. Такая вот обстановка. Значит, чем быстрее дойдёте до места, тем быстрее позавтракаете, а заодно и пообедаете.</P> <P>– Сколько идти до станции?</P> <P>– Километров двадцать пять.</P> <P>– Ого!..</P> <P>Ему хорошо – он верхом, к тому же с довольствия не снят, а мы-то пешедралом и натощак. Но, как известно, приказы не обсуждают. Что товарища Сталина, что начальника учебной базы. Вот и попылили по степной дороге, оставив за спиной пепелище…</P> <P>Весна давала знать о себе. На непаханых полях робко пробивалась нежно-зелёная травка. Над прогретыми солнцем пригорками висело лёгкое марево, а возле окружённых цветущей вербой озёрец плачущими голосами кричали чибисы.</P> <P>О войне напоминали только чёрные силуэты подбитых танков, оплывшие после схода снега траншеи да разорённые, обезлюдившие хутора.</P> <P>Уже скрылась из глаз невысокая гряда гор, под которой находилась учебная база. А впереди, до самого горизонта тянулась изрезанная балками равнина.</P> <P>Думал ли я тогда, что где-то тут начинаются исконно казачьи земли, и я связан с ними далёкими корнями? Моздокские степи с ратными наделами прадеда, Баталпашинск, Кисловодск… Нет, конечно, подобные размышления пришли ко мне гораздо позже…</P> <P>Лейтенант, учитывая наше понурое настроение – последнее дело тащиться на тощий желудок, – подтянул поводья, обернувшись к нам, скомандовал:</P> <P>– Вольный шаг! – и добавил с деланно-весёлой интонацией: – Зап-певай!</P> <P>Долговязый сержант в закопчённой пилотке, тот самый, которого Станислав одернул возле горящей конюшни, послушно затянул высоким голосом:</P> <P><I>Распрягайте, хлопци, конив,</I></P> <P><I>Та лягайте спочивать.</I></P> <P><I>А я вы-ыйду в сад зелэни</I></P> <P><I>Сад-криниченку ко-пать!</I></P> <P><I></I> </P> <P>Невпопад, нестройным хором, мы подхватывали две последние строки. Вилась дорога меж заброшенных, изрытых войной полей, с увала на увал. Вилась, повторяя её изгибы, серая солдатская колонна. Каждый второй из идущих в ней встречал свою восемнадцатую весну. В человеческой жизни это прекраснейшая из всех вёсен. В нормальной, конечно, жизни, где нет места авиационным налётам, братским могилам и неуверенности в том, переживёшь ли завтрашний день.</P> <P>Такие мысли не занимали нас, устало шагавших по полевой дороге. Думали совсем о другом: скорее бы добраться до пункта питания и получить сухой паёк. В восемнадцать лет здоровых людей отличает отменный аппетит. Вполне естественное явление для формирующегося организма.</P> <P>Мы шли по казавшейся нам бесконечной дороге, и пели:</P> <P><I>Чи не выйде девчинонька</I></P> <P><I>Рано утром по воду…</I><I></I></P> <P>В восемнадцать лет даже натощак можно петь о девчиноньках…</P> <P>* * * <B></B></P> <P>В Баку нас задержали на целых три дня – не было попутного эшелона, идущего в сторону Акстафы. Разместили нашу команду в разных местах. Станислав, я и ещё с полсотни ребят попали в небольшую казарму при комендатуре.</P> <P>Все эти дни нам жилось вольготно. Избегая встреч с патрулями, бродили по городу, знакомясь с ним.</P> <P>– Ты прав, – говорил Станислав, – с Тбилиси Баку не сравнить. И море какое-то неприветливое, взъерошенное.</P> <P>– Так ведь гиж-март<A title="" href="#_ftn11" name=_ftnref11>1</A> на дворе…</P> <P>Находясь фактически в самоволках, не очень-то и опасались патрулей. Ну, застукают и что дальше, куда препроводят? В комендатуру, при которой квартируем? На «губу» не посадят, так как мы народ транзитный, задерживать нас не положено. Словом – лафа!..</P> <P>В фотоателье возле порта мы решили увековечили себя.</P> <P>– Тётке пошлю, – сказал Станислав. – Давно обещал ей прислать свое изображение в военной форме, да только негде было запечатлеть бравый облик. В горах под Туапсе фотографы что-то не встречались.</P> <P>Получать готовые фотографии я отправился один. Неподалёку от ателье увидел необычного вида офицеров. Тот, что постарше, с седой щёточкой аккуратно постриженных усов, явно пребывал в немалом звании, а второй, совсем ещё молодой, судя по поведению, состоял при нём в адъютантах. Форма на них была новенькая, с иголочки: щегольские сапоги с высокими, до колен, жёсткими голенищами, фуражки с лакированными козырьками и квадратными тульями. По ним я и определил, что передо мной поляки. Именно в таких фуражках карикатуристы «Крокодила» изображали смертельных врагов советской власти – «панов белополяков».</P> <P>На всякий случай козырнул. В ответ старший из офицеров вежливо приложил к козырьку конфедератки два пальца. А молодой проигнорировал моё приветствие…</P> <P>– Представляешь, – сказал я Станиславу по возвращении, – кого привелось повстречать возле порта! Польских панов!</P> <P>Он выслушал мой сбивчивый рассказ, кивнул головой.</P> <P>– Ничего необычного. Завершается отправка последних подразделений польской армии к англичанам. Помнишь, я говорил тебе о «третьей силе»?..</P> <P>Как не помнить! Полночи после этого не мог уснуть, ворочался на сене. Даже вставал, выходил из конюшни глотнуть холодного воздуха. Настолько необычным, пугающим оказалось то, о чём говорил Станислав.</P> <P>– Поражение немцев под Сталинградом и на Кавказе – это поражение в войне. Исход её предрешён. Не быстрый, но предрешён. Ну, год ещё, ну, два, и Гитлеру придёт конец. Не удастся ему отыграться, это очевидно. И получится так, что победил его Сталин. Не народ, а он, «гений человечества». Вот чего нельзя допустить! После такой ужасной войны мир должен очиститься не только от фашизма, но и от сталинщины… Погубив моих родителей, бессчетное число чьих-то других родителей, он разрушил в умах и сердцах людей идею коммунистического будущего, заменив её сталинщиной. В постулатах коммунизма нет ничего порочного. Одно худо – они утопичны. Это всего лишь неосуществимая мечта, на которой спекулируют политические авантюристы, играя судьбами миллионов людей. А вот сталинщина вовсе не мечта, а бесчеловечная реальность! Поэтому и должна собраться в кулак «третья сила», способная освободить человечество от угрожающей ему скверны. Сталинщина не менее, а теперь даже более опасна для мира, чем гитлеризм, ибо она, ко всему прочему, замешана на азиатчине…</P> <P>– Что ж это за «третья сила»? – ошарашено спросил я.</P> <P>– Объединенные страны Европы во главе с Англией и Америкой.</P> <P>– Но, погоди, они же наши союзники!</P> <P>– Союзники по временной необходимости, но не по убеждениям и целям. Не по пониманию того, что должно придти на истерзанную Землю вместе с миром!.. Малой частицей этой «третьей силы» станет восставшая из пепла Польша… Не будет сметена сталинщина, не будет и полноценного мира…</P> <P>Услышанное никак не хотело укладываться в моей голове. Я не мог представить себе, каким образом способен осуществиться совершенно фантастический вариант развития дальнейших событий Второй мировой войны. Это при том, что мы со Станиславом понятие «сталинщина» воспринимали примерно одинаково.</P> <P>Время показало: вариант был вовсе не фантастический. И политики, и объединённое командование союзных войск рассматривало его, как вполне возможный. И силы достаточные у них имелись, и ресурсы, да и атомная бомба была уже на подходе. Но не решились, отдавая себе отчёт в том, какие огромные потери придётся понести. Рассчитываться жизнями своих солдат – это никогда не входило в их правила, поскольку чревато нежелательными последствиями. Достаточно Дюнкерка…</P> <P>Вот и отдали предпочтение другой войне, долгой, упорной, рассчитанной на измор. И выиграли её, спустя сорок лет. Исчезли с мировой политической арены не только сама сталинщина и угроза её возрождения, но и сама квазикоммунистическая империя.</P> <P>Потери в этой войне понесли лишь мы; противная сторона, как всегда, всё хорошо рассчитала…</P> <P>Мой рассказ о встрече с непонятно откуда взявшимися в Баку польскими офицерами не вызвал у Станислава и тени удивления. Удивляться пришлось мне. И как ещё удивляться!</P> <P>– Тот, что с седыми усиками, пожилой, это представитель генерала Андерса. Я виделся с ним вчера.</P> <P>– Виделся?!</P> <P>– Да… – Станислав замолчал, видимо раздумывая: вдаваться ему в подробности или нет. – У меня всегда с собой две фотографии. Ношу их в кармашке, пришитом изнутри к гимнастёрке, – он расстегнул ворот, вынул целлулоидный пакетик размером с игральную карту. – Мои родители в молодости. Из тётиного семейного альбома взял. И фотокопия метрического свидетельства. Лодзь, июнь 1924 года… Я поведал пану полковнику обо всём. Мой чистый польский – заслуга мамы. И чистый английский тоже. И то, и другое произвело на полковника приятное впечатление. Он был тронут. Хотя мог и не поверить, заподозрить во мне советского агента, которого пытаются подсунуть ему. Но поверил. Возможно, потому, что сам родился в Лодзи; за тридцать лет до меня.</P> <P>– И что будет теперь?</P> <P>– Завтра в полдень отходит последний транспорт с двумя батальонами польских солдат. Меня переоденут в их форму и проведут через наружное оцепление на судно.</P> <P>– Тебе же пришьют дезертирство! – у меня аж дыхание перехватило.</P> <P>– Дезертир тот, кто бежит с поля боя! – жёстко ответил Станислав. – А я в Туапсе стоял до последнего, на смертной черте! Дезертиром могут назвать и того, кто перебежал на сторону врага. Это тоже не про меня – я лишь меняю поле боя, оставаясь по эту сторону фронта. Имею на то моральное право. Судьба предоставила мне единственный шанс. Нельзя упустить его…</P> <P>Невольно вспомнилась квартира на Цхакаевской, ненастный зимний вечер, приглушенный голос Сашико, её слова, доносящиеся до меня сквозь тонкую ткань ширмы:</P> <P>«А идти умирать за этого подлеца можно?!.. И за его иродово царство?..»</P> <P>– У меня к тебе просьба, – Станислав помедлил. – Ты регулярно пишешь письма домой. Попроси свою маму, если ей не трудно, зайти к тётке, передать в двух словах: у Стася, мол, всё в порядке. Нежданно встретил своих земляков и теперь будет с ними. Тётя поймёт. Только она называла меня так: Стась… Да, и фотографию мою приложи к письму. Сам писать ей об этом не рискую, мало ли что?</P> <P>Вечером, на перекличке, старший команды не досчитался Станислава.</P> <P>– Опять Ершов в самоволке! Зазнобу, что ли, успел завести? Предупреждаю остальных: завтра после обеда эшелон будет. Если кто отстанет от него, пусть потом на себя обижаются. Распустились, ядрёна мать!..</P> <P>К полудню я пробрался в порт. Впервые за эти три вольных дня опасался – лишь бы не сцапали патрули. Но обошлось и на этот раз.</P> <P>Через ограждения из деревянных козел, обмотанных колючей проволокой, строем шли польские солдаты. По двум трапам поднимались на борт большого, давно не крашенного транспорта; он стоял под парами, ветер трепал чёрные клубы дыма, валившие из него трубы.</P> <P>Я пытался разглядеть среди идущих Станислава, но те были слишком далеко. Надеялся, что, может, он заметит меня, одиноко стоявшего на соседнем пустом пирсе.</P> <P>Море штормило. Тугие, серо-зелёные волны, ударяясь о бетонные плиты, обдавали холодными брызгами.</P> <P>Наконец погрузка завершилась; подняли трапы, отдали швартовы. Короткий угрюмый гудок, и транспорт отвалил, взяв курс в открытое море.</P> <P>Прощай, Станислав! Мы никогда больше не увидимся с тобой… </P> <P>Ничего не стоит, конечно, придумать такую встречу. Где-нибудь в испепелённой Варшаве сорок пятого. Очень волнующе могло бы получиться. Но не буду нарушать главный принцип, положенный в основу этой книги: как можно меньше беллетристики, как можно больше жизненных фактов.</P> <P>«Не читайте историю – читайте биографии, ибо это жизнь без теории»…</P> <P>Я чуть было не опоздал к отправлению эшелона. Начальник команды бегал вдоль состава и иступленно матерился:</P> <P>– Раздолбаи! – орал он. – Предупреждал же: не разбредаться!.. Где Саяпин?!.. А где Ершов?!.. Упекут их, гадов, в «шурочку»,<A title="" href="#_ftn12" name=_ftnref12>1</A> узнают тогда, как Родину любить! – ветер рвал из его рук листки со списком команды. – Самсонов явился?</P> <P>– Так точно, товарищ лейтенант!</P> <P>– «Так точно»!.. Давай в вагон, и чтоб ни шагу с него!</P> <P>…В Акстафе мы пробыли недолго. Я прибился к взводу, в который собрали ребят из тбилисских школ. Русских, грузинских и армянских. В общем – интернационал, в полном соответствии с традициями города вечного праздника. Кавказский получился взвод. Так его и стали называть.</P> <P>Сразу приметил парня в стёганой фуфайке. И в кепочке-восьмиклинке с пуговкой на макушке. Лицо его показалось знакомым.</P> <P>– Тебя не Вовкой зовут? – спросил я.</P> <P>– Да. Канаев Владимир, – он глядел на меня, что-то вспоминая. – А-а! Признал! В Саганлуге вечернюю зорьку вместе сидели, точно? С тобой ещё дружок твой был. Такой, ну, маленького росточка…</P> <P>Через неделю стало ясно, что пришла пора забыть о робкой надежде оказаться в ТАУ – наш взвод отправляли в Подольское артучилище.</P> <P>– Подольск, это же около Москвы! – обрадовался какой-то знаток отечественной географии. – Повезло, слушай – Москву увидим!</P> <P>Увидеть пришлось совсем другие места. Осенью 1941 года училище эвакуировали к чёрту на рога, в Бухару. В ту самую, где на потеху всем когда-то валял дурака Ходжа Насреддин. Ни с чем больше этот город у нас не ассоциировался…</P> <P>Теперь я ехал в обратном направлении, из Акстафы в Баку. И дёрнула нас с Вовкой нелёгкая забраться на крышу вагона – после вонючей духоты теплушки захотелось вольного воздуха хлебнуть. Следом полезло ещё человек пять.</P> <P>Как сейчас помню, стояли мы спиной к паровозу, чтоб дым глаза не ел, и обозревали окрестности. В последний момент заметили висящий над путями провод. Едва успели пригнуться – он просвистел над самыми головами.</P> <P>– Ну, раз уцелели, не срезало нас, – Канаев с облегчением перевёл дух, – значит, не дано погибнуть. Живыми домой вернёмся.</P> <P>Как в воду глядел: мы с ним вернулись. А вот остальные из кавказского взвода, за малым исключением, нет.</P> <P> </P> <P>(Продолжение следует)<BR clear=all></P> <DIV><BR clear=all> <HR align=left width="33%" SIZE=1> <DIV id=ftn1> <P><A title="" href="#_ftnref1" name=_ftn1>1</A> Склад продовольственно-фуражного снабжения.</P></DIV> <DIV id=ftn2> <P><A title="" href="#_ftnref2" name=_ftn2>2</A> Тип паровозов.</P></DIV> <DIV id=ftn3> <P><A title="" href="#_ftnref3" name=_ftn3>1</A> Два ремня, которыми голову лошади притягивают к шее, придавая ей изящный изгиб.</P></DIV> <DIV id=ftn4> <P><A title="" href="#_ftnref4" name=_ftn4>1</A> Ременный повод, на котором ведут невзнузданного коня или привязывают его.</P></DIV> <DIV id=ftn5> <P><A title="" href="#_ftnref5" name=_ftn5>1</A> Происходило оно в Куйбышеве и Бузулуке, в соответствии с достигнутым 14 августа 1941 года межправительственным соглашением.</P></DIV> <DIV id=ftn6> <P><A title="" href="#_ftnref6" name=_ftn6>2</A> О его роли в разгроме Красной Армии под Варшавой в 1920 году советское правительство не забывало и не собиралось забывать (кстати, дата, связанная с былой победой польского оружия, продолжает отмечаться и поныне, как национальный праздник).</P></DIV> <DIV id=ftn7> <P><A title="" href="#_ftnref7" name=_ftn7>1</A> Этот знак я получил лишь к сорокалетию Победы.</P></DIV> <DIV id=ftn8> <P><A title="" href="#_ftnref8" name=_ftn8>1</A> Так у казаков называется маленькая вышитая разноцветными нитками подушечка.</P></DIV> <DIV id=ftn9> <P><A title="" href="#_ftnref9" name=_ftn9>2</A> Мастер-камнерез (арм.).</P></DIV> <DIV id=ftn10> <P><A title="" href="#_ftnref10" name=_ftn10>3</A> Памятный крест, водружённый на каменную же арку (арм.)</P></DIV> <DIV id=ftn11> <P><A title="" href="#_ftnref11" name=_ftn11>1</A> Сумасшедший март (груз.). На большей части Закавказья этот месяц отличается ветрами и непогодой.</P></DIV> <DIV id=ftn12> <P><A title="" href="#_ftnref12" name=_ftn12>1</A> Штрафная рота (жарг.).</P></DIV></DIV> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?59252'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]