Мемуары подземного перехода : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/37859/index.shtml'>Сюньков Геннадий</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/59471/Сюнькоа145.jpg" width="145" height="113" alt="Мемуары подземного перехода"></a> <span class="date"><span>14 мая 2010 11:46</span></span> <h3><i>Автор:</i> Геннадий Сюньков (г. Самара)</h3> <h2>Мемуары подземного перехода</h2> <P><I>Топ, топ, топ…</I></P> <P><I>Цок, цок, цок…</I> </P> <P><I>Шарк, шарк, шарк…</I></P> <P>И так целый день. Изабелла Аристарховна с полудня до сумерек слушает эту однообразную музыку подземного перехода возле центрального рынка. Степень интенсивности шума, производимого ногами вечно спешащих людей, в течение дня неодинакова. Наивысший пик её колебаний приходится на утро и конец рабочего дня. Вот тогда-то и преобладает в ритме облицованного белым кафелем тоннеля: «цок, цок, цок» – к рынку и «шарк, шарк, шарк» – в обратную сторону. С сумками, набитыми всякой съедобной всячиной не поцокаешь.</P> <P>Изабелла Аристарховна видит эти набитые авоськи, видит ноги женщин, чаще всего полные, как ножки старинных столов, стоявших некогда в гостиных столичных аристократов Гарчинских, а иногда и обезображенные варикозным расширением вен. Изабелла Аристарховна уже не может своими старческими глазами разобрать в деталях женскую обувь. Но это и к лучшему. Во-первых, посмотреть особенно не на что. Во-вторых, ей становится неловко и обидно за представительниц прекрасного пола. Отчего они не ценят себя и опускаются до того, чтобы выходить на люди в нечищеной, разношенной, потрескавшейся обуви с облупленной краской и стоптанными каблуками? Замотаны бесчисленными бытовыми заботами? Слабое оправдание…</P> <P>Изабелла Аристарховна себе такого никогда не позволяет. Она и теперь в своем стареньком габардиновом, оставшемся ещё с далеких послевоенных времен пальто, выглядит вполне аристократкой. Её протянутая вперед рука с собранной в ковшик сухой ладонью до сих пор обладает прелестью совершенства и изяществом породы.</P> <P>Проходящих мимо людей Изабелла Аристарховна видит только на уровне этой протянутой руки. Поднять глаза выше ей трудновато физически, но еще больше – морально. Она всё ещё боится, как бы её, Белочку Гарчинскую, вдруг случайно не приметил кто-нибудь из добрых знакомых её юной поры. Хотя трудно поверить, что кто-то из них ещё жив после стольких потрясений, выпавших на долю несчастной России.</P> <P>Правда, кое-кто и выжил. Несколько лет назад, когда в квартире Изабеллы Аристарховны ещё стоял телефон, ей позвонила сама знаменитая Александра Протасова, артистка со всемирной известностью. Позвонила, чтобы уточнить, была ли когда-нибудь она, Шурочка Протасова, женой Сергея Есенина. Грустно было слушать Изабелле Аристарховне эти склеротические претензии бывшей своей подруги. У неё-то самой память Бог ещё не отнял. Она всё помнит, словно это было только вчера. Но если быть честной перед собой, кое-что и позабывается.</P> <P><I>Шарк, шарк, шарк…</I></P> <P>Цок, цок, цок… </P> <P>Замерло на мгновение. Изабелле Аристарховне видна нижняя часть розовой трикотажной маечки с оттиснутым на ней рисунком какого-то бородатого разбойника с гитарой, коротенькая юбочка и очаровательные круглые коленочки. Ангел! Хотя, конечно, ножки немного коротковаты, а бедра имеют тенденцию к полноте. Ножки поцокали дальше, а на ладони Изабеллы Аристарховны остался лежать тусклый гривенник. </P> <P>Ах ты, неземное создание! Не дала умереть с голоду бедной старушке. Если к вечеру кто-нибудь положит в ладонь хотя бы два рубля, то на всю сумму можно будет купить булочку с маком. Почти такую, какие продавали у Филиппова, правда, те были ароматнее. Рядом с филипповскими булочными прямо-таки облаком висел запах сдобного, хорошо пропеченного теста. Теперь так печь не умеют. Тесто всегда какое-то вязкое. Но если согреть кипяточку, да ещё на язык положить крошечку сахарку, то можно позволить себе маленький праздник.</P> <P>Изабелла Аристарховна сглотнула слюну. И чтобы её план удался, не стала убирать гривенник с ладони. Он светился белым кружком на стыке линий жизни и счастья, которые у представительницы древнего аристократического рода были так же изящны, глубоки и даже неестественно длинны. А, впрочем, почему неестественно? Дед Белочки Гарчинской, известный петербургский юрист, прожил долгую жизнь, бодрым и деятельным преодолев границу своего девяностолетия. И если бы не ЧК, то, вполне возможно, жил бы и до ста лет.</P> <P>Отец, Аристарх Сергеевич, тоже был атлетического здоровья. Он, как рассказывали очевидцы, был жив и через семь минут после того, как потопленная революционными матросами баржа с арестованными буржуями скрылась под водой. Отец сумел выломать стенку в своей западне и всплыл на поверхность. И потом комиссар вынужден был потратить на него целую обойму. Но закопали его всё-таки полуживым, поскольку могилу свою он разгреб, но вылезти сил уже не хватило - истек кровью.</P> <P><I>Шарк, шарк, шарк…</I></P> <P><I>Топ, топ, топ…</I></P> <P>Медленно идут. Должно быть, молодожены. Мужская рука по-хозяйски лежит на девичьей талии. Гуляют. Прогуливаются. Наслаждаются возможностью жить друг для друга. Или каждый для себя? Обостренный старческий слух Изабеллы Аристарховны улавливает вялые фразы довольных жизнью и собой и сосредоточенных только на этом довольстве человеческих особей. Впрочем, говорят они, похоже, о ней.</P> <P>- А я не знаю, как вести себя с такими людьми. Мы же оскорбляем их своими подачками, - это мужской голос.</P> <P>- А если ей хлеба не на что купить? – вопрошает женский.</P> <P>- Но должна же у неё быть какая-то пенсия. Наверняка она работала Ей же сто лет в обед.</P> <P>Шарк, шарк, шарк… </P> <P>Работала ли Изабелла Аристарховна? Вам бы так работать! Где оно у вас, есть ли вообще то упоение трудом, которое было у ровесников Белочки Гарчинской? Смогли бы вы так, как она, почти без сна и отдыха в течение многих лет подряд отдавать себя без остатка той очистительной работе, какую вели окрыленные революционной романтикой её товарищи? Сутками не выходили из прокуренных кабинетов знаменитой Лубянки. Она обрела их, новых товарищей, неожиданно для себя. Её путь в революцию не был традиционным. </P> <P>Пришедший с группой красногвардейцев арестовывать её отца, подозреваемого в симпатиях к павшему режиму, бывший политкаторжанин Яков Дворкин обошелся с ней не по-джентльменски. Пока угрюмые солдаты с красными лентами на папахах обшаривали комнаты, производя обыск, их командир закрылся изнутри в комнате Белочки Гарчинской. Бесцеремонно сорвав с неё платье, он с молчаливой деловитостью изнасиловал гимназисточку в её же собственной девичьей постели. Это было мерзко и гадко. Но именно в этом человеке, до глаз заросшем густой черной бородой, она и почувствовала впервые непреклонную силу новой эпохи. </P> <P>Тяжело терять близких. Но разве у неё одной горе? И разве так уж правы и отец, и Николай Степанович Гумилев, примкнувшие к монархистскому заговору? России нужен новый путь. Надо смириться с этой мыслью и идти, покорно принимая всё, что дарует судьба. Разве под силу юной Белочке эта ноша вечной борьбы с суровыми обстоятельствами? Тем более сейчас, когда, по словам того же Гумилева, «Смерть в дому моем и в дому твоем». Всё, что угодно, только не смерть. В этом мире так хорошо и спокойно тем, кто кроток и не дразнит демонов судьбы.</P> <P>Белочке удалось убедить себя в правильности подобных мыслей. Совершенно естественным она посчитала и свое твердое решение дальше следовать только вместе с Яковом: жить с ним одной жизнью, бороться в одних рядах. Но она даже не заплакала, когда через несколько недель получила известие о том, что мужики северной деревни Устюжье раскроили топором череп вооруженному браунингом большевистскому агитатору прямо на мешках реквизированной им ржи.</P> <P>«Революции без жертв не бывает», - сказал Белочке пришедший её утешать близкий друг погибшего продотрядовца молодой чекист Арсений Кетошвили. Говорил он сбивчиво, с восточным акцентом, но глаза его при этом горели блеском революционной решимости стоять за дело восставшего пролетариата твердо и до конца. Именно Арсений привел Белочку на работу в ЧК. Она помнит недоверчивый взгляд усталого человека в пенсне, которым тот окинул её явно господское одеяние. Помнит свою фразу «Порвала со своим классом…»</P> <P>- Ну и с каким же классом вы порвали? – прищурившись, спросил сутулый человек, приподнимаясь из-за широкого, заваленного бумагами стола. – С пятым? Или с шестым?</P> <P>Но Арон Закс сильно ошибался, принимая Белочку за наивную гимназистку. Она уже была стойким, убежденным товарищем тех партийцев, которые, разрушив до основания старый мир, строили на его обломках новую счастливую жизнь. Не для себя, а для тех, кто ещё вчера был забитым и угнетенным и кто сегодня по праву вселялся из трущоб и подвалов в меблированные красным деревом апартаменты в панике сбежавших в Европу аристократов. </P> <P>Изабелла Аристарховна жила теперь не в своей бывшей квартире, а в небольшой, но уютной комнате, куда незадолго до неё вселился Арсений Кетошвили. Впрочем, бывали они здесь редко и виделись тоже нечасто. Арсений, горячий и нетерпеливый, мог работать сутками напролет, экспроприируя экспроприаторов. Потомок обедневшего грузинского князя, он вполне довольствовался кукурузной лепешкой и стаканом виноградного вина, притом что ему приходилось ежедневно упаковывать в ящики конфискованные у буржуев бриллианты, золотые часы, кольца, портсигары, сервизы из китайского фарфора, Кетошвили бережно перекладывал ценности бумагой, дабы они, паче чаяния, не повредились при транспортировке.</P> <P>По локоть запускал руки в золото княжеский отпрыск, но ни грамма не прилипло к ним. Единственной подаренной им Изабелле Аристарховне вещицей был небольшой нательный крестик из нефрита на тонкой серебряной цепочке. Белочка благодарно носила этот крестик на груди, уже будучи вполне убежденной атеисткой, до тридцать седьмого года, когда к власти пришло новое поколение экспроприаторов. И не осталось у неё больше никакой овеществленной памяти о своей долгой жизни.</P> <P>В первые же послереволюционные годы они упивались счастьем своей духовной и физической близости. Уставшая до изнеможения, Белочка еле добредала до своего переулка. Случалось, её на своем черном «Роллс-ройсе» подвозил пожилой шофер Тетерин, несмотря на свой солидный возраст, пытающийся ухаживать за затянутой в кожу стройненькой технической сотрудницей ЧК. А дома, если появлялся Арсений, всю усталость как рукой снимало.</P> <P>Утреннее пробуждение было невыразимо трудным. Но, казалось, даже темные круги под глазами от бессонной ночи только украшали никогда не терявшую присутствия духа Белочку. Только уже в Москве, куда её перевели на работу вместе со всем учреждением, самообладание однажды изменило ей. В тот момент, когда младший брат Арсения Тенгиз привез ей печальное известие, что не обрученного с ней мужа шашками в куски изрубили красные казаки, переметнувшиеся всем полком к генералу Мамонтову.</P> <P>Тенгиз поселился у Белочки. Он не был похож на старшего брата ни статью, ни характером. Да и путь в жизни он выбрал себе иной. Пытался освоить увлекательное ремесло кинематографиста. Изабелла Аристарховна, насколько позволяло ей время, старалась уделить внимание младшему Кетошвили, но интимной связи у них не было довольно долго. И не потому, что к этому были какие-то моральные препятствия. </P> <P>Начитавшаяся Залкинда и Коллонтай и не признающая предрассудков, Белочка в вопросах взаимоотношения полов придерживалась распространенной в те годы теории «стакана воды». Она не отказывала себе в удовлетворении половых потребностей, как только они у неё возникали. Тенгиз, напротив, берег в своей душе чисто кавказскую щепетильность, освященную памятью о погибшем в огне гражданской войны брате, что не позволяло ему обращаться к его, пусть и не совсем законной, жене с плотскими претензиями.</P> <P>Только месяц спустя после их первой встречи он решился выказать свои истинные чувства. Белочку вовсе не обидело неловко сделанное Тенгизом предложение стать его женой. Она даже подумала, что такой исход, возможно, и был бы самым оптимальным, поскольку он давал ей вполне определенный юридический статус. В то же время она не могла смириться с теми ограничениями, которые наложило бы на её жизнь скоропостижное замужество.</P> <P> Она не стала грубо отталкивать Тенгиза. Напротив, была с ним нежна и предупредительна. Однако сумела убедить, что с браком надо подождать, поскольку им хорошо вдвоем и без соблюдения юридических формальностей. Хорошо ли? Тенгиз уступал Арсению и как кавалер. Он был чересчур мягок, почти женственен, быстро утолял страсть. И после близости с ним Белочка долго лежала, уставившись в темный потолок неподвижным взглядом, вспоминая бурю бешеных чувств, которые испытывала она с другим человеком. Неизвестно, сколько бы продолжалась эта пытка неудовлетворенной страстью, если бы однажды всё не разрушилось само собой.</P> <P>Как-то раз, когда Изабелла в своей комнатушке стучала на «Ундервуде», медвежьей походкой вошел высокий лысый человек во френче защитного цвета. Он протянул ей лист бумаги и произнес, выдавая акцентом свое прибалтийское происхождение:</P> <P>- Уважаемая Изабелла Аристарховна, я есть новый начальник вашего отдела. Прошу вас, пожалуйста, напечатайте вот этот текст в трех экземплярах.</P> <P>- Сейчас, сейчас, Вольдемар Янович, - с готовностью откликнулась Белочка, уже извещенная сослуживцами о перемене в руководстве. Она взяла листок, но, несмотря на свою канцелярскую многоопытность, не могла разобрать ни слова из набросанного на нем торопливым карандашом текста. Белочка виновато перевела взгляд с листка на, словно высеченное из серого скандинавского камня, лицо начальника отдела. Тот, поняв причину замешательства, с некоторым недовольством изрек:</P> <P>- Вам придется привыкнуть к моему почерку. А пока дайте текст, я продиктую. Готовы?</P> <P>Белочка проворно вставила в каретку переложенные копиркой листы бумаги и, как над клавишами пианино, занесла руки над кнопками своей безотказной машинки.</P> <P>- Начали, - бесстрастно скомандовал Вольдемар Янович. – Заголовок: «Постановление Совета Обороны о продовольственном снабжении сотрудников ВЧК». Напечатали? Теперь с новой строки: «В отмену постановлений Совета Обороны от 17 марта и 1 сентября сего года предоставить членам чрезвычайных комиссий, отрядам при комиссиях, шоферам, комиссарам, разведчикам и следователям ВЧК и её местных отделов право…»</P> <P>Изабелла строчила, как из пулемета, демонстрируя всё свое незаурядное мастерство, однако едва успевала за размеренно-неторопливой, но энергичной речью нового начальника. Заметив, что она совсем выбивается из заданного им темпа, тот стал диктовать несколько медленнее: «… право на получение продовольствия по нормам красноармейского пайка. Все прочие сотрудники чрезвычайных комиссий получают продовольствие по общегражданской норме…»</P> <P>Обычно Изабелла печатала, не вдумываясь в смысл текста. Только иногда, когда приходилось печатать списки расстрелянных, она искала в них фамилии своих старых знакомых и довольно часто находила их. При этом с безразличным сожалением отмечала, что приходится лишь запоздало констатировать, что Мишель Оболенский не понял правоты революционного дела, Зинаида Граббе позволила увлечь себя ущербной идеей борьбы за Великую Россию в контрреволюционном подполье. А Серж Воронцов проявил невоздержанность, когда разместившиеся в его имении красногвардейцы пустили на растопку камина бесценные книжные раритеты, и попытался отхлестать их за это плеткой.</P> <P>А Будневич, Рыбалтовский, Грицай, Ливанов, Кулеш! Вот уж никто бы не подумал, что эти блестящие морские офицеры готовили и отчасти пытались осуществить вооруженное выступление в целях ускорить победу русских и иностранных империалистов на Севере, как о том писали большевистские газеты. Изабелла читала эти сообщения. Более того, она уже без лишних эмоций воспринимала дополняющий списки комментарий о том, что помимо перечисленных преступников арестовано и расстреляно большое количество лиц, изобличенных (частью сознавшихся) в участии в белогвардейских организациях военного характера. </P> <P>Конечно, её, ещё не очень глубоко познавшую методы работы своих новых товарищей, несколько коробило выражение «частью сознавшихся», но это были уже детали. Стоило ли обращать на них внимание? Революционное возмездие сурово и неотвратимо. Таков смысл борьбы. И, посокрушавшись самую малость о том, как обаятельно исполнял Серж русские романсы, как глубока была в своих познаниях отечественной истории Зинаида, как точно напоминал своей статью фигуру Аполлона Мишель, Изабелла продолжала печатать фамилии вовсе безвестных, но безусловно в чем-то провинившихся перед новой властью людей. Сейчас же она остановилась по другой причине. Вольдемар Янович понял, по какой.</P> <P>- Хорошо, товарищ Гарчинская, я обещаю, что свой паек вы будете получать по красноармейской норме. А чтобы это было обосновано, отныне вам не придется сидеть в канцелярии. Пора переходить на живую работу.</P> <P>Он сказал «на живую» так, что Белочка услышала в его смягченном прибалтийским акцентом произношении «ножевую работу» и представила, что, возможно, это и будет та самая работа, последствиями которой являлись ею перепечатываемые списки. Догадка оказалась близкой к истине. Конечно, сотруднику ЧК Изабелле Гарчинской не приходилось лично ставить контрреволюционеров к стенке, но именно её подпись нередко решала участь подследственных. </P> <P>Боевые полковники Добровольческой армии предпочитали её допросам мужской разговор с любым сотрудником ЧК, хоть с самим Феликсом Дзержинским. Вот уж когда стала по-настоящему уставать Белочка. Её порой пошатывало от слабости, несмотря на паек по красноармейским нормам. Да что там паек! Вольдемар Янович баловал её и вовсе редкими в те годы деликатесами. Правда, и услуг требовал за это немалых. Так что на Тенгиза времени у Белочки почти не оставалось. Не до чувств было, работа требовала полной отдачи.</P> <P>Только один раз сплоховала Белочка. Это когда привели к ней на допрос бравого казачьего есаула Снегирева. После первого заданного ему вопроса есаул белозубо улыбнулся и, ни слова не говоря, тигром перемахнул через стол и впился губами в готовый для крика рот следователя чрезвычайки. Его всё-таки пришлось расстрелять. Хотя, может, и было ему утешением, что запомнился он своей мужской статью классовому врагу в кожаной юбке. </P> <P>Вольдемар Янович, узнав о случившемся, впал в бешенство, грозил поставить Белочку к стенке рядом с есаулом. Но та раскаивалась так искренне, так умоляла пощадить её за чисто женскую слабость, что начальник отдела, в конце концов, сменил гнев на милость. А когда его решили послать на дипломатическую работу, уговаривал Изабеллу поехать вместе с ним, но она отказалась. И снова они встретились уже в тридцать седьмом, когда волей превратной судьбы допрашивала своего бывшего любовника и благодетеля уже она, начальник отдела И.А. Гарчинская-Кетошвили.</P> <P>Нет, не было у Изабеллы никакого чувства мести к человеку, который когда-то использовал её в качестве своей любовницы, словно ломовую лошадь, тираня её садистски ненасытно, с механической животной тупостью. Она ни словом, ни намеком не дала понять, что помнит о недавнем прошлом. Вопросы Вольдемару Яновичу задавались только политического характера: «Когда был завербован троцкистско-бухаринской бандой?», «Через кого осуществлял связь с самим Львом Давыдовичем?», «Кого из своих агентов внедрил в Коминтерн в бытность дипломатическим работником за границей?»</P> <P>Изворотлив был Вольдемар Янович. Всё подчистую отрицал. Оговаривал своих бывших друзей, клялся в искренней преданности великому продолжателю дела Ленина дорогому Сталину. Только мало ему это помогло. Козырная карта была на руках у начальника отдела Гарчинской. Владельцем изящной записной книжки был Вольдемар Янович, а в ней записаны всего-навсего изречения великих мыслителей древности и современности. Вдруг придется речь сказать, он и щегольнет эрудицией. </P> <P>Вот, к примеру, чем не мудрое выражение: «Оправдание преступника – это осуждение судьи»? Кто читал «Сентенции» Публия Сира, конечно, оценит широту познаний энциклопедически образованного дипломата. Или вот из Шекспира: «Виновных нет! Никто не виноват». Ну, конечно, никто не виноват. Только зачем вам, уважаемый Вольдемар Янович, сподобилось рядом с изречениями классиков выписать цитатку из вовсе нигде не печатавшегося антисоветского пасквиля малоизвестного писателя Зазубрина? Вот эту самую: «Большевизм – это временное болезненное явление, припадок бешенства, в который впало сейчас большинство русского народа». </P> <P><I>Шлеп, шлеп, шлеп… </I></P> <P>Цвик, цвик, цвик… </P> <P>Протезом скрипит, а кисти рук совсем ещё молодые. Где ж ты ногу-то свою оставил? Или война какая? Из ограниченного контингента, наверно…</P> <P>Цвик, цвик… </P> <P>Останавливается. Шарит в кармане. Поверх мутной десятикопеечной капельки в ладонь Изабеллы Аристарховны ложится кверху орлом тяжелый полтинник. Он так увесист, что ладонь несколько опустилась вниз. И герб на нем резкий, отчетливый. Земной шар в объятиях колосьев. Красивый герб, ничего не скажешь. Хоть и российский двуглавый орел был не так уж плох. Впрочем, в гербах ли дело? Главное, что Россия жива. А уж чего над ней не проносилось, каких только туч! </P> <P>Это не Павлик ли Васильев написал: </P> <P><I>Россия – боль моя и счастье… </I></P> <P><I>Скажи, ответь мне, не тая, </I></P> <P><I>Зачем мне сердце рвет на части </I></P> <P><I>Судьбина горькая твоя? </I></P> <P>Нет, не Павлик. Его уже к тому времени, когда она услышала эти строчки, убили конвойные. Она, по правде говоря, жалела этого авантюриста. Русский Вийон. Сквозь пальцы смотрела на то, как ему в камеру бумагу приносили. А он стихи писал. Если бы их издать, какая бы книжка вышла! Выйти-то она вышла, да не под его именем. Подарил следователь Павлов стихи поэту, который донос написал. Услуга за услугу. А чьи же эти-то стихи?</P> <P><I>Цвик, цвик, цвик…</I> </P> <P>Ушел бедняга инвалид, дай ему Бог здоровья. Сытый голодного не разумеет, а те, у кого горе да беда, всегда друг друга поймут, посочувствуют. Чьи же это стихи? А-а, это приятеля Тенгиза, забыла его нерусскую фамилию. Алтаузен? Багрицкий? Помнится, когда запретили фильм Тенгиза, они целую ночь с приятелем пили на кухне водку, тот и прочитал эти строчки. Может, и не так они звучали, но смысл был именно такой. Вместе они и загибли. На Колыме. Ходила она тогда к самому Когану, интересовалась, нельзя ли что сделать для Кетошвили. Он ей всё же мужем приходится. А тот ей о потере классового чутья и пролетарской бдительности лекцию прочитал.</P> <P>Ну, а скоро и Белочку определили в Карлаг. Её заместитель Бублик на допросе рукояткой нагана зуб ей вышиб. Чего добивались, звери? Знали ведь, что перед партией она чиста. Хорошо, что в Карлаге её приметили и определили по прежнему профилю, только негласно. На допросы для виду таскали, и одежду она носила лагерную, но икрой и семгой баловалась частенько. Конечно, дело приходилось иметь с совершенными подонками. Напьются, разденут и ну по очереди тешиться. Всё приходилось сносить. Куда денешься?</P> <P>В сороковом году меж начальником Карлага и его заместителем из-за Изабеллы ссора вышла. Один настаивал отпустить её из лагеря, поскольку срок отсидки кончился. А другой не хотел. Давай, мол, срок добавим, ведь всё в наших руках. Да не сговорились. Ну, и один сидеть остался, а она на свободу вышла. Засчитали ей бескорыстную помощь следственным органам, оказанную в лагере, в распознавании истинного лица членов семей изменников Родины. Большого поста, правда, не доверили, но отправили в Прибалтику секретным сотрудником.</P> <P>Работала Белочка машинисткой в редакции газеты. Следила, за кем надо. Там и замуж вышла за эстонского журналиста. Только ненадолго. Немцы пришли. Муж в лесу исчез бесследно. Убили где-нибудь. Не немцы, так лесные братья или наши. Тогда ведь не слишком тщательно разбирались, кто прав, кто виноват. Но она опять уцелела. Гарчинская-Тоотс как сидела за машинкой в редакции, так и при оккупантах там осталась. Только в этом здании теперь была немецкая комендатура. Ей порой казалось странным, что она работает у немцев. Вроде всё так же, как в советских органах, только больше четкости и порядка.</P> <P>Досада её брала порой: что же Россия с Германией не поделили? Такой культурный, вежливый народ, эти немцы. Вешают, конечно, но это же в любом обществе, в любом государстве так. Разве мало у нас отправили на тот свет всяких врагов народа? Но в связях с немцами Изабелла старалась себя ограничивать. Инициативы не проявляла, вела себя скромно. Если и сходилась с кем близко, то только затем, чтобы не вызвать к себе лишних подозрений. При отступлении один обер-лейтенант даже приглашал её поехать с ним в Германию. Но что она, шлюха? У неё же законный муж где-то, возможно, ещё жив. Еле отвязался. А тут и свои вошли. Проверки и перепроверки начались. Ну, на неё донос. Пять лет с последующей высылкой в Сибирь. Вместо пяти отсидела десять. Артисткой лагерного театра была. Проникновенные стихи со сцены читала:</P> <P><I>О Сталине лучшая песня моя. </I></P> <P><I>Звучит эта песня в мильонах сердец.</I></P> <P><I>Поет её в поле колхозном жнея.</I></P> <P><I>Поет на лугу на зеленом косец.</I></P> <P>Как ей аплодировали! Режиссер театра говорил: «Ну, Изабелла, выйдем на свободу, я тебя в Малый театр буду рекомендовать». Сдержал бы слово, если б не остался лежать в вечной мерзлоте. Умер, сокол ясный. Оставил своей ученице на театральном поприще ребеночка. Назвала его Изабелла Арсением в честь первой своей любви. Но отобрали у неё сыночка ненаглядного и не сказали даже, в какие края увезли. И это пережила. Куда денешься? </P> <P>Мутная капля падает из правого глаза и, словно ртутный шарик, застывает на выпуклой гравировке монеты. Земной шар, опоясанный колосьями, залит соленым потоком неизбывного материнского горя.</P> <P><I>Топ, топ, топ…</I></P> <P><I>Цок, цок, цок…</I></P> <P>- Всё ещё стоит? – женский голос.</P> <P>- Так не подает же никто… - мужской.</P> <P>Они идут обратно. Гуляют, наслаждаются близостью, которую не надо ни от кого скрывать. Изабелла Аристарховна делает усилие, чтобы разогнуть дугу своей спины и увидеть говорящих. Красивая пара. Мужчина похож на кого-то из знакомых. На кого? Ему на вид лет сорок, а то и больше. А вот девчонка совсем молоденькая. В дочери ему годится. Но, видимо, влюблена. Позволяет держать себя не только за талию, но и ниже. А у него уже, похоже, дети её возраста, ведь он ровесник моего Арсения, сыночка… Стон вырывается из сухой груди Изабеллы Аристарховны. Потеряв равновесие, она медленно начинает падать в том направлении, куда указывает её согнутая ладошка.</P> <P><I>Цок, цок, цок…</I></P> <P>- Бабушка, что с вами? Бабушка! – торопливо, с испуганным возгласом спрашивает молодица и обращается к спутнику: - Тут направо от перехода телефон-автомат. Позвони в «скорую».</P> <P>Изабелла Аристарховна, широко раскрыв глаза, смотрит вослед убегающему по гулкому тоннелю так на кого-то похожему мужчине… </P> <P>- Арсений, - неслышно шепчут её сухие губы.</P> <P>Светлый диск серебряного полтинника выскользнул из её конвульсивно дергающейся в попытке сберечь дарованное ладони. Покружившись звонким волчком на бетонной плите, он застыл рядом с удивительно просветлевшим лицом старухи. </P> <P> </P> <P> </P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?59471'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]