Река времён : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39037/index.shtml'>Евгений Астахов</a></h1> <span class="date"><span>31 мая 2010 07:25</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Астахов (г. Самара) </h3> <h2>Река времён </h2> <P><B>Книга четвёртая </B></P> <P><B>«Большая» война</B></P> <P><B>Начало и конец</B></P> <P>Кавказский взвод, смелей вперёд! </P> <P><I>Мы знаем, братцы, что нас ждёт –</I></P> <P><I>Войны безжалостные дни…</I></P> <P><I>Спаси всех бог и сохрани!</I></P> <P><STRONG>Кавказский взвод </STRONG></P> <P><B>* * * </B></P> <P>Мне совсем не хотелось бы, чтоб эту главу восприняли, как описание забавных похождений неких бравых солдатиков типа Швейка или, того хуже, Чонкина. Всё куда трагичней.</P> <P>В автобиографических заметках моего друга, пехотного полковника в отставке, Петра Степановича Павлинова, есть строки, прямо относящиеся к теме кавказского взвода. Хоть писаны совсем о другом времени, о другом месте и о других людях. Я приведу полностью его свидетельство:</P> <P><I>«…С первых же дней боёв с немецко-фашистскими захватчиками мы встретились с войной, абсолютно непохожей на ту, которая представлялась нам официальной пропагандой: «Будем бить врага на чужой территории», «Ни пяди своей земли ему не отдадим», «Красная Армия всех сильней» и т.д.</I></P> <P><I>Не буду говорить о других родах войск, пехота же пошла воевать с «трёхлинейкой образца 1891/30 года». С ней наперевес и повели нас кавалерийско-сабельным аллюром «железные маршалы-наркомы», бывший и настоящий, Ворошилов да Тимошенко, «в бой за Родину, в бой за Сталина»…</I></P> <P><I>В сороковом году война уже вовсю полыхала в Европе, подползала к нашим границам, разгоралась в Азии и в Африке. А мы, пробыв в части десять месяцев, из них – четыре в учебной роте, не держали в руках боевой гранаты! Не было учений со стрельбами, не отрабатывали взаимодействие на поле боя с разными видами оружия (не говоря уж о разных родах войск). Артиллерия, батальонная и полковая – на конной тяге, связь – пешепосыльными и флажками. Комсостав, во всяком случае, до командиров батальонов включительно, не имел часов.</I></P> <P><I>Под суворовское «тяжело в учении, легко в бою» дубили тело и душу солдата, уверенные в том, что натаскивают этим на выносливость и выживаемость. Будто только одного этого и не доставало в армии…»</I></P> <P>В своих заметках Петр Степанович ведёт речь о сороковом годе, а я в этой главе буду рассказывать о сорок третьем и начале сорок четвёртого, в тех или иных вариантах повторяя моего друга. Потому что ничему не научили наших «маршалов-наркомов» кровавые уроки первых лет войны.</P> <P>Их не научили, а расплачиваться за это жизнями пришлось ребятам из нашего взвода. Не хочется думать, сколько тысяч таких же неизвестных взводов полегло на полях сражений от Волги до Шпрее и Одера.</P> <P><B>* * *</B></P> <P>Конечным пунктом нашего затянувшегося путешествия был Каган, иначе – Новая Бухара, небольшой узбекский городишко. Двенадцатикилометровая тупиковая ветка вела от него к старой, средневековой Бухаре, куда по решению какого-то руководящего недоумка загнали подмосковное артучилище.</P> <P>Добираться до Кагана предстояло в польских вагонах, поставленных на колёсные пары, соответствующие советской, более широкой колее.</P> <P>Вагоны европейского класса, ничего не скажешь, да только вот предназначенные для сидячих пассажиров. Ляжешь на лакированный деревянный диванчик, а ноги-то в проход свисают, того и гляди, отдавит их кто-нибудь.</P> <P>Из Варшавы, скажем, в Лодзь ехать в этих вагончиках куда ещё ни шло, можно и посидеть. Но мы-то тащились в них к «месту назначения», как принято выражаться в армии, больше недели!</P> <P>В первом купе, вместе с мешками сухарей и прочим харчем, расположились сержанты, в остальных – сорок пять потребителей скудного сухого пайка. Он выдавался с утра на весь день. По нескольку, каменной твёрдости, ржаных сухарей, вместо сахара – слипшийся комок фиников, и, в дополнение, по банке свиной тушенки и по цибику чая на десять курсантских ртов.</P> <P>Во время частых стоянок мы набирали в котелки кипяток, размачивали в нём сухари, и уминали эту тюрю сначала с кусочком тушонки, а на десерт – с финиками. Для одной трапезы с трудом, но хватало. А вот дальше шёл в ход цибик чая. Его выменивали у торговцев пристанционных базарчиков на лепёшки и каймак.</P> <P>Абасов не посчитал за труд вновь наставить на ум таких неумех, как мы.</P> <P>– Эх, и меняльщики! – улыбаясь, он крутил в длинных, тонких пальцах цибик чая. – Разве так надо менять? Сверните из бумаги кулёчки и насыпьте в них чай, примерно на сантиметр. А сверху что хотите, лучше опилки, и снова немного чая. На базаре «бабай» обязательно проверит кулёк – и снизу, и сверху. Но в середину-то ему не залезть. Вот у вас вместо одной пачки три получится.</P> <P>Мы слушали его, раскрыв рты. Марат демонстрировал нам целый набор подобных фокусов. За червонец умудрялся купить у торговки пять десятирублевых лепёшек и получить неё полсотни сдачи. Весь секрет заключался в том, что изображения Ленина по размеру и исполнению были абсолютно одинаковыми, как на сотенной ассигнации, так и на десятке. Остальное – дело техники: сложить купюры таким образом, чтобы ничего на них, кроме лика вождя мирового пролетариата не привлекало б внимания. Далее, перед носом «бабайки» многократно развернуть и вновь свернуть сотню и, вконец заморочив голову, подменить десяткой. Конечно, для этих манипуляций требовались музыкальные пальцы Абасова; нам же отводилась роль зрителей.</P> <P>Происходящее воспринимали по-разному: одни восхищённо, а кто-то с нескрываемым осуждением.</P> <P>– Ты извини меня, Марат, но это всё-таки непорядочно, – говорил Ерохин. – А если женщина последнее на базар принесла. Ты же…</P> <P>– Последнее?! – насмешливо оборвал его Абасов. – Не видел, что ли, сколько на той торгашке золота было навешано? И на шее, и на пальцах, только в носу нет. У твоей мамочки столько же? Или давно уже обручальное колечко своё на прокорм тебе извела?.. Что молчишь, Лобачевский? Я худых никогда не обижу, а жирных не грех и пощипать немного. «Непря-ядо-чно»! Слыхал про установку: война всё спишет. Так-то!</P> <P>– Слушай, Абас, где ты научился ишкилам<A title="" href="#_ftn1" name=_ftnref1>1</A> всяким? – спрашивали его.</P> <P>– Там, где кормят бесплатно, – улыбался он в ответ. – Какой это вам «ишкил»? Обычная ерунда, для шутки больше.</P> <P>Марат не рисовался. Мы убедились в том полгода спустя, когда стало известно о совсем нешуточных его «ишкилах». Для большинства это было громом среди ясного неба. Но более наблюдательные примечали отдельные тучки на, казалось бы, безмятежном небосводе. Не подозревали, что из них такой гром шибануть может.</P> <P>Но всё в свой черед…</P> <P>За время долгого пути я применил однажды красноармейскую находчивость. Вспомнил историю, приключившуюся с Судакевичем в поезде Ереван – Тбилиси, и проковырял ножом дырку в переборке, отделяющей меня от первого купе. Угодил точно в мешок с сухарями.</P> <P>По совету Вовки Канаева не стал жадничать – три дополнительных сухаря в день мне и три ему. Как раз на ужин.</P> <P>– До фиников бы добраться, – вздыхал я.</P> <P>– Чего захотел! Финики они в другом месте хранят.</P> <P>Но, строго говоря, то была никакая не кража. Просто я отбирал у сержантов малую толику того, что эти сукины дети уворовывали ежедневно у нас; по определению Абасова – у «худых».</P> <P>И тогда, и позже толкала нас на сомнительные поступки единственная причина: непокидающее ни на день желание поесть досыта<A title="" href="#_ftn2" name=_ftnref2>2</A>. Несколько ребят из взвода расплатились за это очень высокой ценой. Кто-то из них даже жизнью. Как именно? О том – ниже. Я опять забежал вперёд.</P> <P><B>* * * </B></P> <P>Прибытие кавказского взвода на станцию Каган завершилось скоротечной стычкой с сопровождавшими нас сержантами. Из своего, вечно закрытого купе, они вынесли на перрон мешок сухарей и коробку фиников. </P> <P>– Всё, что осталось нам на обратный путь, – удрученно сказал один из них. – Оплошали, выходит, больше нормы скормили вам, а самим всего-ничего осталось. Да что поделаешь теперь?</P> <P>Занимаясь этими россказнями, сопровождающие упустили из виду одно существенное обстоятельство: кроме нас, лопухов, во взводе был ещё и Абасов.</P> <P>– Вы крупно фрайернулись, папаши, – заявил он им. Всегдашняя улыбочка играла на губах Марата. – Прошлой ночью, когда перетаскивали заначенные харчи в соседний вагон. Где и загнали их оптом, через проводника.</P> <P>– Чего, чего?! – набычились сержанты.</P> <P>– Того самого! Есть свидетели. Вот стоят три гражданина из числа пассажиров вагона, где вы коммерцию провернули. Я попросил их задержаться для дачи показаний. Дело трибуналом отдаёт, папаши: пять мешков сухарей, два ящика тушонки, фиников и чая навалом. «Шурочка» вам гарантирована, на всю катушку притом…</P> <P>Сержанты мгновенно сникли. Но дело завершилось мировым соглашением: они безропотно отдали нам оставшийся мешок сухарей и финики, а Абасову, дополнительно, ещё и тысячу рублей. Три сотни Марат презентовал несостоявшимся свидетелям, «за беспокойство», остальные оставил себе.</P> <P>– На обратный путь, папаши, вам положен сухой паёк по продаттестату. Так что не изображайте голодающих казанских сирот. Скажите спасибо – мог и все деньги у вас забрать.</P> <P>– Ладно, мы не в обиде на тебя.</P> <P>– То-то же… Надо бы вам ещё и рыла расквасить, но такое занятие не по моей части – руки берегу…</P> <P>Мы потом расспрашивали Абасова:</P> <P>– Как тебе удалось засечь их?</P> <P>– Давно следил за этими барыгами, – усмехнулся тот. – Точно знал, что будут продавать «сэкономленную» жратву. Главным было не прозевать, когда, где и кому…</P> <P>В Бухаре, ожидая, пока сержанты оформят все документы и передадут нас училищному начальству, мы расположились на небольшой привокзальной площади. Расстелили шинель, принялись делить трофейные сухари и финики. До того увлеклись, что не заметили высокого седоватого полковника, остановившегося позади нашей живописной группы.</P> <P>– Товарищи юнкера! – услышали мы. – Что ж вы это так… неприглядно устроились? Прямо на песке. Негоже, право, негоже.</P> <P>Мы вскочили, вытянулись по стойке «смирно».</P> <P>– Ну, ну! – полковник махнул рукой. – Не демонстрируйте мне свою выправку. Не впечатляет она. Вольно!.. Сначала в баню надо отправиться, дорожную грязь смыть, и лишь после того за финики браться…</P> <P>Полковник оказался заместителем начальника ПАУ<A title="" href="#_ftn3" name=_ftnref3>1</A> по учебной и строевой части. Я смотрел на него во все глаза, в нём было что-то от Тимашева. Не знаю, что именно, но было.<A title="" href="#_ftn4" name=_ftnref4>2</A></P> <P>Никто, кроме него не называл нас юнкерами. И, если судить по себе, это как-то мобилизовывало, подтягивало. Хотелось тут же «проверить заправочку», и чтоб – грудь колесом!</P> <P>…Первые три месяца приучал нас к правилам курсантской жизни лейтенант Бикбоф<A title="" href="#_ftn5" name=_ftnref5>3</A>.</P> <P>Было ему на вид чуть больше двадцати лет. Не лейтенант, а картинка! Всё на нём подогнано, расправлено, разглажено. Плечи – вразлёт, голова навскидку, движения чётки и изящны. И это при том, что Бикбоф носил самые обычные, хлопчатобумажные гимнастёрку и брюки, а вместо сапог – солдатские ботинки с обмотками<A title="" href="#_ftn6" name=_ftnref6>4</A>. Но как сияли его ботинки, как виртуозно накручивал он обмотки, как ловко сидела на аккуратно уложенной прическе пилоточка!</P> <P>Только благодаря ему стало меня одолевать желание во что бы то ни стало добиться такого же внешнего совершенства. На это ушёл целый год, и кое-чего я сумел достичь.</P> <P>Но поначалу, когда кавказский взвод выстраивался в одну шеренгу на узеньком плацу перед казармой, и Бикбоф по очереди вызывал нас из строя: «Курсант Бабаян, ко мне!..», «Курсант Босикашвили, ко мне!..» и так далее, представляю, какое отвращение вызывал у него наш облик. Обмотки сползают, ноги цепляются одна за другую, ладонь, поднесённая к виску, вывернута, будто её перебили.</P> <P>Но он не подавал вида. Не кричал на нас, не матерился, не высмеивал. Терпеливо, методично заставлял по десятку раз повторять выход из строя, разворот на месте и всё прочее. Мне при этом вспоминались цирковые репетиции, где так же многократно отрабатывали каждое движение. Но то – на манеже, а не на плацу, под раскалённым бухарским солнцем.</P> <P>Бикбоф заставил нас по утрам надраивать ботинки. Не заменявшим ваксу пушечным салом, к которому потом налипали пыль и песок, а … сахарным сиропом. Надо было разжевать немного сахара, примерно треть от выданного на завтрак и, предварительно протерев ботинки сырой тряпкой, смазать их сладкой глазурью. Зеркальный блеск держался весь день, и ни одна пылинка не прилипала!</P> <P>Когда к концу третьего месяца службы нам выдали, наконец, кирзовые сапоги, мы их тоже, тем же способом превращали в лакированные…</P> <P>Может показаться неправдоподобным, но под влиянием именно Бикбофа во мне начали проклёвываться ростки нового отношения, даже чувства, к военной службе. Я, можно сказать, начинал любить её, и пребывание в училище перестало восприниматься, как наказанье божье. Я научился обходить ту дурь, что делала его невыносимым. Оказывается, для этого существовало великое множество способов и, постигая их, я мало-помалу, становился военным человеком. Причём не по необходимости или принуждению – мне хотелось им стать. И остаться им, если уцелею на войне. Служить долго, «как медный котелок»…</P> <P>– Офицер должен быть внешне неотразимым, – поучал нас Бикбоф, – а внутренне – необоримым.</P> <P>И сам был таким. В седле сидел, точно впаянный в него. И разного рода разговоры о том, что артиллеристы не казаки, незачем им задницы плющить, пресекал на корню.</P> <P>– Дело вовсе не в артиллерии. Любой офицер обязан уметь ездить верхом, водить машину. Уметь фехтовать, хотя мы живём не во времена мушкетёров. Стрелять из любого оружия. Носить военную форму ловко, чтоб как на манекене выглядела! Танцевать. И говорить внятно, лаконично, не запинаясь на каждом слове, как будто во рту каша горячая…</P> <P>Как бесконечно далеко мы находились от всего перечисленного нашим очаровательным командиром взвода!</P> <P>В самом начале знакомства с нами Бикбоф во время утреннего построения спросил:</P> <P>– Почему многие небриты? Вы в основном люди южные, темноволосые, вам следует бриться не реже, чем через день. Буду проверять!</P> <P>– Усы оставлять можно, – поинтересовался Бабаян.</P> <P>– В принципе не запрещено. Но только небольшие и аккуратно подстриженные.</P> <P>–А бороды? – с невинным, как всегда, выражением лица вставил Владик.</P> <P>– Нет. Особенно вам, Лоладзе.</P> <P>– Почему?</P> <P>– Ненароком зацепитесь ею за крышу…</P> <P>Мы поняли, что он имел в виду. Получалось, Бикбоф знал о выходке Владика, но не подал вида, хотя история эта дошла до начальника училища и наделала много шума.</P> <P>Всё началось из-за нашего соседства с некой запретной территорией. Дивизион, в котором мы начинали службу, располагался неподалёку от центра Бухары, между стадионом и резиденцией обкома партии. Окружённая высокой сплошной оградой, она занимала немалую площадь, на которой, кроме самого здания областного комитета находились служебные помещения и прекрасный фруктовый сад. Покой бухарских партийных деятелей охраняли три милиционера. Один дежурил у ворот, а двое других бдили, прогуливаясь в тени деревьев.</P> <P>Глухая стена одноэтажного помещения, где, судя по доносившимся оттуда ароматам, находилась обкомовская столовая, примыкала к забору дивизиона. Крыша была односкатной, пологой, что и надоумило Лоладзе залезть на неё и, обжигая ладони о горячую кровельную жесть, добраться до самого края. Не ради того, чтобы понаблюдать за смакующими плов обкомовцами; Владика манили растущие вплотную к столовой фруктовые деревья. На них красовался не какой-нибудь там пошлый урюк, а деликатесные сорта сахарных абрикосов, тех самых, что идут на изготовление отборной кураги.</P> <P>Набив полную пазуху крупными, почти с куриное яйцо плодами, Лоладзе не стал неслышно сползать с крыши, а, поднявшись во весь рост, загрохотал по ней ботинками.</P> <P>В столовой начались паника. Подоспевшие милиционеры зачем-то заметались по саду. Потом, сообразив откуда нагрянула беда, выбежали на улицу и устремились к воротам дивизиона.</P> <P>– Стой! – скомандовал им часовой, срывая с плеча карабин.</P> <P>– Зачем кричишь?! Начальника давай! Ваш курсант на наш крыш залезал!</P> <P>– Ничего не знаю! Разговаривать с часовым запрещено! От-тойти!..</P> <P>Так и ушли ни с чем милиционеры…</P> <P>Почему строгий Бикбоф, не спускавший нам ничего, прикрыл Владика?</P> <P>Кто знает?.. То ли доносимый ветерком запах бараньего плова и шашлычный чад настроили его против обкомовских баев, то ли импонировала лихость Лоладзе и понимание того, что сахарные абрикосы были не главной причиной, подтолкнувшей Владика к этой дерзкой операции. Иначе соскользнул бы незаметно с крыши и – концы в воду.</P> <P>Как бы там ни было, а виновного в набеге на бухарский обком установить не удалось. Ограничились тем, что обмотали колючей проволокой верх забора, и всё на том.</P> <P align=left> </P> <P align=left>(Продолжение следует)</P> <P> </P> <DIV><BR clear=all> <HR align=left width="33%" SIZE=1> <DIV id=ftn1> <P><A title="" href="#_ftnref1" name=_ftn1>1</A> Обман, мошенничество (груз.).</P></DIV> <DIV id=ftn2> <P><A title="" href="#_ftnref2" name=_ftn2>2</A> Согласно действовавшим в войну нормам снабжения, курсантов военных училищ кормили по, так называемой, девятой норме. Выше неё была только вторая, «фронтовая» норма. Военнослужащие, проходившие службу в тылу, снабжались по третьей, «тыловой». Мало сказать, недостаточной по своим составляющим, скорее – мизерной.</P> <P>За год обучения в Подольском артучилище (речь идёт о кавказском взводе) из Среднеазиатского военного округа раза два приезжали на денёк проверяющие. В эти дни в столовых, на специальных застеклённых полочках выставлялись образцы девятой нормы: завтрак, обед, ужин. Курсанты долго потом вспоминали те сытные денечки, прикидывали, какая же часть довольствия изымается из их котла. Получалось, что примерно половина. Тем не менее, жалоб в округ не писали, «входили в положение» своих отцов-командиров. Не помирать же тем с голоду на третьей норме.</P></DIV> <DIV id=ftn3> <P><A title="" href="#_ftnref3" name=_ftn3>1</A> Подольское артиллерийское училище.</P></DIV> <DIV id=ftn4> <P><A title="" href="#_ftnref4" name=_ftn4>2</A> Позже уже, в Москве, в Управлении кадров артиллерии Красной Армии, куда я попал служить, специально разыскал его личное дело. Поручик в Первую мировую, красный командир в Гражданскую. Воевал на Дальнем Востоке, остался там; комбриг.</P> <P> Был репрессирован в одно время с Блюхером, но расстрел заменили колымским лагерем. Осенью сорок первого выпустили, вместо ромба, который он имел до ареста, ограничились четырьмя шпалами, с дополнительным условием: «Без последующего повышения воинского звания».</P> <P>Мне привелось встречать ещё двух таких «вечных полковников»; один из них – начальник штаба арткорпуса, в котором я служил. Начал он войну полковником и закончил её в том же звании.</P></DIV> <DIV id=ftn5> <P><A title="" href="#_ftnref5" name=_ftn5>3</A> Фамилия типично немецкая. Либо он был из семьи давно обрусевших немцев, либо его записали в метрике русским, как это произошло с тем же Мишкой Гумбаташвили, записанным при рождении грузином, а не немцем.</P></DIV> <DIV id=ftn6> <P><A title="" href="#_ftnref6" name=_ftn6>4</A> Имелись у него, конечно, и сапоги, но Бикбоф специально носил ботинки с обмотками, дабы показать нам, что и эта неказистая «обужа» при соответственном умении может выглядеть вполне достойно.</P></DIV></DIV> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?60162'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]