Река времён : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39037/index.shtml'>Евгений Астахов</a></h1> <span class="date"><span>03 июня 2010 08:52</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Астахов (г. Самара) </h3> <h2>Река времён </h2> <P><B>Книга четвёртая </B></P> <P><B>«Большая» война</B></P> <P><B>Начало и конец</B></P> <P>Кавказский взвод, смелей вперёд! </P> <P><I>Мы знаем, братцы, что нас ждёт –</I></P> <P><I>Войны безжалостные дни…</I></P> <P><I>Спаси всех бог и сохрани!</I></P> <P><STRONG>Кавказский взвод </STRONG></P> <P><B>* * * </B></P> <P>Итак, в самом начале войны ПАУ разделилось на две части: одна, с пригодной для использования боевой техникой, отправилась на запад, к деревне Стрелково, а другая – на восток, в Бухару.</P> <P>Вполне допускаю, даже уверен, что современных туристов этот древний город очарует. У меня же воспоминания о пребывании в нём трансформировались в стойкое неприятие всего, связанного со Средней Азией, в какой-то «антиориентализм». Многократно пытался убедить себя в нелепости такого восприятия, но ничего не мог с собой поделать. Ассоциации больно уж цепкие, нейтрализовать их трудно, а может, и невозможно.</P> <P>В моём сознании прочно укоренилась та Бухара, какой я увидел её весной сорок третьего года, и с какой навсегда расстался весной сорок четвёртого. Прошли десятилетия, сейчас она наверняка совсем иная; но мой рассказ о той, о далёкой Бухаре, обнесённой полуразрушенной крепостной стеной, глинобитной, с вмурованными в неё камнями. Бесчисленные медресе без постигающих мудрость Корана учеников и минареты без муэдзинов. Узкие, кривые улочки, зажатые меж глинобитных дувалов<A title="" href="#_ftn1" name=_ftnref1>1</A> в полтора человеческих роста. Улочки слепы из-за того, что окна домов выходили во внутренние дворы. Там – тишина, густая тень от раскидистых деревьев, иногда и арычок журчит. Там – невидимая стороннему взгляду жизнь; своя, сокровенная. </P> <P>Туда, за дувалы, в тень и прохладу, прятались бухарцы и сидели невылазно, чаи гоняли, пока не спадёт сорокоградусная жара. Только одни курсанты ПАУ, в мокрых от пота гимнастёрках, шагали строем по опустевшему городу. Мимо обветшалого, но всё ещё величественного дворца бухарского эмира с большим и глубоким бассейном, по-местному – хаузом<A title="" href="#_ftn2" name=_ftnref2>2</A>, выложенным мраморными плитами.</P> <P>Автомашин в Бухаре почти не было; изредка прошмыгнёт полуторка или обкомовская «эмка». Проблему общественного транспорта с успехом решали многочисленные извозчики.</P> <P>Однажды один из них выручил Владика Лоладзе. Тот находился в самоволке; попав на глаза коменданту училища, тут же вскочил на подвернувшийся фаэтон, и сумел оторваться от погони.</P> <P>Комендант бросился в погоню, даже наганом грозил, но быстро выдохся и отстал, хотя ярость переполняла его – Лоладзе не просто удирал, но, стоя в экипаже, ещё и строил коменданту рожи, потешая этим многочисленных свидетелей необычного происшествия.</P> <P>Примечательно, что извозчик не взял денег с Владика. Коменданта, носившего странную фамилию Гаубмилён, ненавидели не только курсанты, называвшие его «гадом из миллионов», но и многие горожане. Было за что. Но об этом – в своё время.</P> <P>Перекрёстки центральных улиц Бухары в незапамятные времена были перекрыты сводчатыми куполами, помнящими голос Хаджи Насреддина, а, возможно, и его прадеда. В городе эти сооружения назвали «кумполами».</P> <P>Под ними царил полумрак – солнечный свет проникал лишь через оставленные в куполах отверстия. Здесь всегда было людно и шумно. В глубоких стенных нишах работали ремесленники или располагались лавчонки. Не имевшие «торговых площадей» продавцы сидели прямо на земле, вдоль стен, разложив перед собой нехитрый товарец. Согнутые худые ноги, острые колени у самого подбородка – это делало их похожими на гигантских кузнечиков.</P> <P>– Урук сухой бери! Десять рубль один банка!..</P> <P>Будь он неладен этот сушёный урюк! Мы жевали его на занятиях, стоя на посту, в строю, где угодно. Обгладывали жесткую, сладковатую кожуру, потом разгрызали косточку и принимались за ядро, по вкусу отдалённо напоминавшее миндаль. Бедные наши зубы и многострадальные желудки! Какой только дрянью не пытались мы компенсировать постоянный недоед, сопровождавший нас в течение всего года, пока учились в ПАУ.</P> <P>Недоед и недосып. Вообще, рацион и распорядок дня, словно специально рассчитывались на создание изматывающих условий существования. В дополнение к жаре, песчаным бурям, плохой воде и антисанитарии.</P> <P>Не знаю, как в центральной части Бухары, но на территории училища ни канализации, ни водопровода не было. У края дивизионного плаца находился колодец с вóротом. После тактических занятий курсанты устремлялись к нему, точно стадо верблюдов к оазису. Тепловатая вода с привкусом глауберовой соли плохо утоляла жажду. Мы выпивали чуть ли не по полведра, но стоило отойти от колодца, как снова начинало тянуть к нему.</P> <P>– Кончайте водохлёбничать! – кричал на нас Недохата. – Дотерпите до обеда и чаем отпарьтесь. А с этой воды только пóтом изойдёте, да ещё дрыснёй…</P> <P>Он был прав, старший лейтенант Недохата. В сочетании с сушённым урюком, а тем паче – со свежим, который появлялся в апреле и исчезал к концу года, колодезная вода давала совершенно определённый эффект. Поэтому на просьбу: «Разрешите выйти оправиться», мы никогда не получали отказа. И пулей устремлялись в дальний угол дивизионной территории, где находилось примечательное сооружение, ограниченное с трёх сторон высоким дувалом. Посередине шла траншея, перекрытая дощатыми щитами. В них, в два ряда, на расстоянии полуметра одно от другого, были прорезаны круглые отверстия. С полсотни, не меньше. Поскольку сооружение не имело крыши, в вентиляции оно не нуждалось. Песчаное дно траншеи, палящее солнце и бочка с известью, стоявшая у входа, обеспечивали достаточную, по мнению училищного начальства, степень дезинфекции.</P> <P>До сих пор не могу понять, почему половину из нас не скосила эпидемия дизентерии, а то и чего похуже? Ведь тучи мух были такими же постоянными спутниками нашей жизни, как высушенный чёрт знает где урюк, скрипящий на зубах песок и дрянная колодезная вода. Не иначе Бог спас. Никому другому сделать это было бы не под силу…</P> <P>На сон курсантам отводилось шесть с половиной часов. Почему не семь? А полчаса добавляли ко времени, отведённому на заправку коек, зарядку, умывание и санпроверку «на вшивость». Мы выворачивали наизнанку нательные рубахи, и помкомвзвода бегло проверял, не завелись, часом, у кого непрошеные квартиранты.</P> <P>Среди ночи нас могли поднять по тревоге. За считанные минуты надлежало одеться, разобрать карабины и построиться.</P> <P>Подполковник Рущик, уткнувшись унылым носом в секундомер, следил за стрелкой. Дождавшись, когда она доберётся до контрольной цифры, командовал:</P> <P>– Смирно! Прекратить движение!</P> <P>И дотошно проверял каждого пятого – не сачканул ли кто, не надел сапоги на босу ногу, без портянок.</P> <P>Сутки расписывались буквально по минутам: теоретические занятия в аудиториях, «тактика» и огневая служба – на пустырях, чистка конского состава, карабинов и орудий, верховая езда, самоподготовка, политзанятия. На завтрак и ужин по пятнадцати минут, на обед – двадцать.</P> <P>Никакого свободного времени! Для себя. Лично. Чтоб забиться куда-нибудь в угол и молча посидеть, прикрыв глаза…</P> <P>Увольнительные в город приказом начальника ПАУ запрещались на весь срок обучения. Во избежание нежелательных контактов с гражданским населением. Особенно с его «женской частью», как подчёркивалось в приказе.</P> <P>Вряд ли те, кто составлял подобные распоряжения и установки не понимали, что предъявляемые к курсантам требования сплошь да рядом просто невыполнимы. Ну невозможно за двадцать минут нормальным образом пообедать! Нарезать на занимавшее общий стол отделение полтора десятка «паек» хлеба, разлить в котелки варево, потом в них же разложить по «разводящему»<A title="" href="#_ftn3" name=_ftnref3>1</A> каши из джугары<A title="" href="#_ftn4" name=_ftnref4>2</A> со следами разварной верблюжатины, а следом плеснуть туда же чая на запивку. И успеть это съесть и выпить, не давясь, за отведённые два десятка минут.</P> <P>В столовой, длинном бараке с низким потолком, висел густой смог, хоть топор вешай. Из котелков с тем самым варевом пёр в лица жар, пахнущий хлопковым маслом; встречь ему с курсантских лбов катился обильный пот, и падали сморенные духотой мухи.</P> <P>Недоеденное варево выливалось обратно в бачки. Быстрее бы добраться до каши, это основная часть обеда! А надо ещё успеть и чая хлебнуть…</P> <P>Но раздавалась команда дежурного по столовой офицера:</P> <P>– Встать! Выходи строиться!</P> <P>Выбираясь из-за стола, мы продолжали прихлёбывать чай. Хорошо бы ещё сэкономить несколько секунд, чтобы выловить из бачка разваренный шалган<A title="" href="#_ftn5" name=_ftnref5>1</A> и, употребив ложку в качестве катапульты, метнуть его в раздаточное окно, в «амбразуру». Желательно при этом угодить в одного из поваров. То был своего рода знак социального протеста.</P> <P>Находились смельчаки, которые, улучив момент, когда дежурный офицер оказывался к ним спиной, пуляли шалганом в «амбразуру», не дожидаясь окончания обеда. Если кто-либо из кухонных работников засекал стрелкá, наказывалось всё отделение – приходилось хлебать и жевать стоя. Так что игра не стоила свеч.</P> <P>Самой нелепой выдумкой начальника ПАУ стало указание о порядке перемещения курсантов по территории училища. «Передвигаться» разрешалось только бегом. И объяснялось почему: согласно Уставу, полученный приказ командира должен выполняться только бегом. А коли нет приказа, то и нечего болтаться, где попало!</P> <P>Конечно, подобная чушь ни кем всерьёз не воспринималась. Если и бегали, то лишь в сооружение, у входа в которое стояла бочка с известью. Туда, как правило, галопом, без всяких приказов, а по неотложной необходимости.</P> <P>Запрет на увольнительные мы с успехом компенсировали самоволками. И почти никогда не попадались, несмотря ни на какие, казалось бы, жёстко контролируемые «распорядки дня».</P> <P>Дело в том, что в Бухаре Подольское артучилище было единственной воинской частью («истребительный батальон» не в счёт), поэтому на него возлагалось несение гарнизонной службы – комендант ПАУ являлся одновременно и комендантом города. Постоянное подразделение под его началом не состояло; просто ежесуточно для патрулирования и других комендантских надобностей выделялся курсантский наряд во главе с командиром взвода.</P> <P>Самовольщики использовали это в своих интересах: курсант курсанта ни за что не станет задерживать, поскольку они могут в ближайшее время поменяться ролями, и тогда расплата неизбежна. Главное – не напороться на самого коменданта или на командира взвода.</P> <P>Таким образом, «нежелательные контакты» регулярно имели место и в основном – с «женской частью населения». Кое-кому эти романы оборачивались, конечно, неприятностями – отсидкой на гауптвахте, к примеру. Но любовь, как известно, требует жертв…</P> <P>Регулярно недосыпая ночью, мы добирали этот недосып на лекциях и политзанятиях. Спали в позах мыслителей, подперев ладонями лбы. И держа в руках карандаши. Но когда сон брал по-настоящему, пальцы расслаблялись, и карандаши падали на пол. Это учащающееся постукивание оповещало преподавателей о том, что по крайне мере полвзвода уже видит сны.</P> <P>По опыту зная о бесполезности окрика, вроде: «Курсант такой-то, прекратите спать!», потому, как тут же последует стандартный ответ: «Я не спал!», наши преподаватели прибегали к безотказной уловке. Они всё тем же монотонным голосом, каким бубнили лекцию, произносили два первых, провокационных слова:</P> <P>– Кто спит… – а третье выкрикивали во всё горло: – Вст-ать!</P> <P>Спавшие, естественно, слышали только эту команду и вскакивали, точно подброшенные пружиной.</P> <P>Тут уж не отопрёшься – чего же подскочили, если слышали первые слова? Вот и стойте теперь столбами до конца лекции.</P> <P>С какой целью я возвращаюсь ко всем этим, бесконечно далёким уже «мелочам армейского бытия»? Всё давно быльём поросло. Ан нет! Оттуда тянутся неразрывные нити к сегодняшней, неблагополучной нашей жизни. Ко многим проблемам современной армии. Не будь этого, не стал бы воспоминать о подробностях курсантских будней образца 43-44-х годов.</P> <P>Когда сейчас в забитых съестным изобилием магазинах вижу порой солдатиков, застенчиво мнущихся подле роскошных прилавков, перебирающих в ладонях жалкую мелочь, комок перехватывает мне горло. Стыд и горечь пополам. Не за них, конечно.</P> <P>Ребята пришли в магазин не водки купить и не баночного пива, а за кульком недорогих пряников или за булкой на двоих.</P> <P>Добавить им недостающие рублёвки? Неловко может выйти…</P> <P>Я покупаю эти самые пряники и булки, или что под руку подвернётся, говорю продавщице:</P> <P>– Отдайте ребяткам…</P> <P>И ухожу с каким-то странным чувством вины и растерянности. Наверное, от осознания того, что подобное не могло бы произойти в Германии, в Англии или в Америке. Почему же до сих пор возможно в России, в богатейшей из стран?!</P> <P>Всякий раз мне казалось, что я купил гостинец не случайно встретившимся солдатам, а себе; только не сегодняшнему, а тому, полуголодному мальчишке-курсанту Подольского противотанкового училища…</P> <P>В середине девяностых выпало мне снимать фильм на армейскую тему. Для одного из эпизодов собрали два десятка солдат-сирот, бывших детдомовцев. Трёхзвёздный генерал вручал им пакеты со сластями, отечески поглаживал по щекам, называл «сынками». Очень трогательно выглядело. Получился этакий «слуга царю, отец солдатам».</P> <P>Прошло года полтора, и всплыло на поверхность весьма неприглядное, шумное дело: генерал тот оказался лихоимцем, прикарманившим огромные деньги, отпущенные из тощего государственного бюджета на нужды армии. «Сынков» своих не один год обворовывал.</P> <P>Чья-то невидимая, но могущественная рука отвела от него нерешительный меч военной прокуратуры. Генерала отправили в отставку, и он, минуя нары, плавно пересел в уютное кресло «добропорядочного бизнесмена».</P> <P>Случается, что проворовавшиеся «лампасные» военачальники попадают всё же за колючую проволоку. Но всегда не надолго – тут же возникает какая-нибудь очередная амнистия<A title="" href="#_ftn6" name=_ftnref6>1</A>, и всё оканчивается для них лёгким испугом и лёгким несварением желудка от кратковременного потребления тюремной баланды.</P> <P>* * * <B></B></P> <P>Ещё находясь в Бухаре, кавказский взвод начал нести потери. И немалые. Троих ребят откомиссовали вчистую, со снятием с военного учёта. Для конца сорок третьего года это было редчайшим случаем. Не просто признали из-за болезни ограниченно годными на какой-то срок, а отправили домой, если уж откровенно – умирать. К тому времени все трое находились в таком состоянии, что самостоятельно добраться до Тбилиси не смогли бы, за ними приехали родители.</P> <P>Лицо одного из ребят, Давитулиани, особенно запомнилось мне. Оно было словно обтянуто белой сухой бумагой.</P> <P>Диагноз им поставили одинаковый: пелагра<A title="" href="#_ftn7" name=_ftnref7>1</A>, осложнённая сердечной недостаточностью и общим истощением.</P> <P>Другой, чисто среднеазиатской напастью, донимавшей многих курсантов, стала пендинка<A title="" href="#_ftn8" name=_ftnref8>2</A>. Гэл подхватил её ещё во взводе Бикбофа, и до самого выпуска не смог излечиться от этой изнурительной болезни. В последние месяцы ходил, опираясь на самодельную клюку. От занятий строевой подготовкой и нарядов в караулы его освободили, но на «тактику» и прочие загородные вылазки он должен был отправляться вместе со взводом. Ковылял следом за ним, вызывая сочувствие у встречных прохожих…</P> <P>Куда трагичнее обернулось дело у Глеба Карелина. Он умер в городской больнице.</P> <P>Госпиталь училищу не полагался, обходились медпунктом и, если кто-то из курсантов серьёзно заболевал, то его отправляли в Самарканд. Но в случае с Карелиным промедлили, а когда спохватились, везти Глеба в окружной госпиталь было уже поздно.</P> <P>Такой прекрасный парень погиб! Красивый, хорошо образованный, из семьи коренных москвичей, эвакуированных в сибирскую глухомань, – они не успели добраться из такой дали на похороны сына.</P> <P>Больница не имела нормально оборудованного морга и, приехав за телом Глеба, мы были потрясены тем, что увидели. На топчане, застеленном бурой от пятен простыней, лежал непонятно кто – бесформенный, раздувшийся, чёрный.</P> <P>– Ваш, что ли? – спросил санитар.</P> <P>– Уйди отсюда! – Недохата отодвинул его локтём. – Без тебя разберёмся.</P> <P>Только ступни Карелина не были тронуты разложением, оставались сухими и белыми, точно слепленными из гипса. На щиколотке висела бирка с написанной химическим карандашом фамилией.</P> <P>– Он это, товарищ старший лейтенант, – сказал Оленев.</P> <P>– Почём знаешь? А если бирку перепутали?</P> <P>– Видите, у большого пальца левой ноги шрам? Глеб рассказывал, что в детстве с дерева упал, распорол стопу…</P> <P>Взяв простыню за углы, мы вынесли тело из морга. Возле крыльца стоял на двух табуретах гроб из плохо выстроганных досок; с трудом втиснули в него Глеба.</P> <P>Недохата повернулся к санитару:</P> <P>– Дай ещё одну простыню.</P> <P>– Не положено.</P> <P>– Дай, говорю! – он поправил заброшенный за спину «шмайссер».</P> <P>Санитар испуганно попятился.</P> <P>– Сейчас, сейчас!..</P> <P>Мы прикрыли Карелина свежей простыней, заколотили крышку гроба и установили его на станинах трёхдюймовки.</P> <P>Капитан Соломаха в пух и прах разругался с Рущиком, добиваясь, чтоб для похорон выделили бы орудие и упряжку.</P> <P>– Он всего лишь курсант, – возражал командир дивизиона. – Да и умер-то от болезни. Поэтому…</P> <P>– Не умер, а заморили тут парня!</P> <P>– За такие обвинения, товарищ капитан, вам ответить придётся!</P> <P>– И отвечу! Только вместе с вами.</P> <P>Неожиданно Соломаху поддержал Ноздрачёв:</P> <P>– Похороны с воинскими почестями несут определённый воспитательный заряд, – сказал он. – Считаю, что командир второй батареи вопрос поставил правильно.</P> <P>Рущику пришлось отступиться, и мы на паре битюгов выкатили из орудийного парка громоздкую трёхдюймовку образца 39-го года, с клёпаными из стальных листов станинами.</P> <P>…От больницы до кладбища было километра полтора. Кавказский взвод в полном составе шел за пушкой строем, держа на плечах карабины. Тяжелые кованые колёса трехдюймовки оставляли в пыли немощёной улицы глубокий ровный след, словно прочерчивая последний путь Глеба Карелина. Мы старались не наступать в эти мягкие колеи.</P> <P>Люди на тротуарах останавливались, провожали нас взглядами. Спрашивали друг у друга:</P> <P>– Кого хоронят?</P> <P>– Кого-то из училища. Курсанта, вроде.</P> <P>– Чего же гроб красной материей не обили?</P> <P>– Где её возьмешь теперь, материю… </P> <P>Пожилая женщина, обогнав нас, спросила шагавшего впереди Недохату:</P> <P>– Можно цветы положить? Правда, они очень скромные.</P> <P>– Ложьте, – кивнул тот. – Спасибо вам…</P> <P>На пустынном кладбище – ни деревца, ни кустика – нас дожидались двое тощих стариков, копавших могилу.</P> <P>– Возьмите, отцы, – Недохата протянул им буханку хлеба и свернутые трубочкой десятки. – Помяните, хороший хлопец был.</P> <P>Крейчман вышел из строя, снял пилотку.</P> <P>– Костлявая рука смерти вырвала из наших рядов… – начал он. – Но мы отомстим немецко-фашистским захватчикам…</P> <P>– Отставить! – остановил его Недохата. – Причём тут какие-то захватчики? Не о том ты завёл. Стань в строй… Взвод! За-ряжай!</P> <P>Мы вскинули карабины и дали три залпа над песчаным бугорком с невысокой фанерной пирамидкой, выкрашенной в красный цвет. Недохата снял с плеча «шмайссер», выпустил в небо оставшиеся полрожка.</P> <P>Неделю назад начальник училища подписал всё же очередной рапорт нашего комвзвода, и вскоре тот отбыл на фронт.</P> <P>Случались у нас потери иного рода. Не менее тяжёлые по последствиям. Рассказ о них начну с небольшой преамбулы.</P> <P>Помощниками дежурных по дивизиону назначали обычно кого-нибудь из помкомвзводов. Обязанности были несложными: ночью вовремя прореагировать на неожиданное появление начальства, и успеть разбудить дежурного офицера; периодически обходить все этажи, проверяя, на местах ли дневальные, не дремлют ли где по углам. И конечно же, надзирать за каптёрками, оружейной комнатой и прочими служебными помещениями, ключи от которых хранились в железном ящике, заменявшем сейф.</P> <P>Свободного времени оставалось достаточно, ночь длинная. Можно, сидя возле телефона, почитать книжку или полистать конспекты с записями лекций. Но к этому мало кто прибегал – от чтения обязательно на сон потянет.</P> <P>Наверняка именно избыток свободного времени и подтолкнул оставшегося неизвестным помдежа к довольно необычным исследованиям. Этот, чрезвычайно находчивый курсант принялся изучать хранившиеся в железном ящике ключи и пришёл к выводу, что многие из них взаимозаменяемы. Не иначе, как по счастливой случайности, ключ от самогó ящика подходил к амбарному замку, на который запиралась святая святых дивизионной столовой – хлеборезка. Это небольшое одноэтажное зданьице примыкало к воротам, ведущим в расположение дивизиона. Возле них был круглосуточный пост с часовым при карабине, поэтому за неприкосновенность хлеборезки никто не опасался. И в первую очередь – тучная дама из вольнонаёмных, отпускавшая кухонным нарядам хлеб, сливочное масло и сахар. На завтрак, обед и ужин, для двух дивизионов, которые кормились в столовой.</P> <P>Схожесть увесистых замков и навела, думаю, находчивого помдежа на мысль сличить ключи от них. Сделанное открытие хранилось в глубокой тайне, и знало о нём лишь несколько человек, самых надёжных. Среди них и наш Подчепинец.</P> <P>Для извлечения практической пользы из сделанного открытия применяли простейшую технологию: помдеж подбирал среди дневальных подходящую кандидатуру, отдавал ключ и наставлял, как следует договариваться с часовым у ворот, и с каким из них именно.</P> <P>В хлеборезке брали три буханки хлеба, по одной на каждого заговорщика. Определить на глаз такую мизерную утечку невозможно – на стеллажах лежали сотни буханок. В результате всё сходило с рук, и в накладе, совсем небольшом, оставалась только хозяйка хлеборезки – её неправедный прибыток от якобы «усушки- утруски» чуть-чуть уменьшали… </P> <P>По характеру Подчепинец был въедливым и, несмотря на молодые годы, отличался расчётливой осмотрительностью. Его недолюбливали и опасались. Запросто мог накрыть возвращающегося из самоволки курсанта и подать рапорт дежурному по дивизиону, то есть вынести сор из избы, в данном случае – батареи.</P> <P>– Чего мне сперва не доложил?! – ругал его Соломаха. – Я бы сам разобрался. А ты сразу писульки строчить!</P> <P>– Действовал в соответствии с инструкцией для помдежей, товарищ капитан.</P> <P>– «Инструкции»… Выслуживаться любишь, Подчепинец. Не уважаю таких…</P> <P>Непонятно, как тёртый служака умудрился доверить заветный ключ Галактионову из нашего взвода, больше известному по кличке Довесок? Наградили его этим прозвищем так не мы, а курсанты-фронтовики, причём не случайно. При общем построении батареи их взвод шёл за нашим. В последней, неполной шеренге, одиноко шагал коротышка Галактионов, шлепая сапогами не по ноге – не нашлось для него на вещевом складе кирзяшек тридцать девятого размера. Идущий следом правофланговый фронтовиков, старшина Толоконников, саженого роста верзила, забавы ради наступал на задники галактионовских сапог – «чистил морковки», приговаривая:</P> <P>– Ну, ты, довесок, шире шаг, а то смазные свои потеряешь!</P> <P>Тот огрызался, подтягивал на ходу голенища. Вот и прилипло к нему это прозвище.</P> <P>Был Галактионов хитроглазым таким мужичком с ноготок, ладно сыпавшим слегка окающей скороговорочкой; всегда себе на уме, по-крестьянски жадноватый и оборотистый. Соломаха «довесил» его к нашему взводу после отъезда из Бухары трёх «белобилетников» и смерти Карелина.</P> <P>В ту ночь на посту у ворот стоял Норик Казарян, тоже совершенно не подходящая кандидатура для затеянной Подчепинцем операции. Тихий, не склонный ни к каким авантюрам, он напоминал мне своего однофамильца и моего друга, Алика-Супцá – тоже невелик росточком, доброжелательный и открытый. Как выяснилось, в Тбилиси мы жили неподалёку друг от друга и учились в соседних школах.</P> <P>Странно, что Норик согласился на предложение Галактионова, знал ведь с кем имеет дело. Да видно не сумел отбояриться от Довеска, парня неотвязного, наредкость настырного. Если ему бывало что-то нужно, то пристанет, словно репей, и не отцепится, пока из души не вынет.</P> <P>Забравшись в хлеборезку, он ошалел от запаха хлеба, от вида целого куба сливочного масла и мешка с сахарным песком. Природная жадность взяла верх над природной же рассудительностью, и Галактионов разломил буханку, густо намазал её маслом, обмакнул в сахар. Наевшись до отвала, запил водичкой из стоявшего на прилавке чайника и, уходя, прихватил с собой несколько буханок хлеба. Одну из них сунул Казаряну.</P> <P>– Держи свою долю…</P> <P>На утро хозяйка хлеборезки углядела на замке следы масла и крупинки сахара. Тут же вызвала начальника караула.</P> <P>– Не стану открывать! – заявила она ему. – Там ночью кто-то побывал. Сообщите дежурному по дивизиону.</P> <P>Сразу всё закрутилось-завертелось. Норик и не подумал отпираться, рассказал, как всё было. Даже хлеб вернул; успел отщипнуть от буханки лишь небольшой кусочек.</P> <P>Но Подчепинец с Галактионовым держались до последнего.</P> <P>– Какой ещё ключ?! Какая хлеборезка?! Это кто-то из часовых смародёрничал, с них и спрашивайте, а мы тут не причём…</P> <P>Вскоре приехали дознаватели из округа, подключились особисты; без труда обнаружили целый ворох улик – Довесок в хлеборезке изрядно натоптал.</P> <P>В результате вся троица угодила под трибунал. Организатором преступления признали Подчепинца, он получил шесть месяцев штрафбата. Бедному Норику дали три месяца, как нарушившему присягу часовому. А Довесок отделался всего одним месяцем, «за соучастие». Впрочем, что значит – «всего»? Редко, когда штрафников хватало больше, чем на один бой. Либо ранят, и тогда – пронесло, «смыл кровью вину перед Родиной», чист отныне, либо убьют. Второе случалось куда чаще.</P> <P>За неоправданные потери в штрафных подразделениях начальство ответственности не несло. То были люди вне закона, их и за людей-то не считали. Ничего не стоило бросить штрафников в лобовую атаку без предварительной артподготовки, на проволочные заграждения, на минные поля, в разведку боем. Пойдут, никуда не денутся – назад хода нет, сзади заградотряд с пулемётами.</P> <P>Как писал в молодые годы Вячеслав Кондратьев:</P> <P><I>…Только вперёд, только вперёд,</I></P> <P><I>Сзади нас не один пулемёт.</I></P> <P><I>В спины нам метит заградотряд</I></P> <P><I>Из толстомордых чекистских ребят.</I></P> <P><I>Трудно сказать, немцев иль их</I></P> <P><I>Мы ненавидели в страшный</I></P> <P><I>тот миг?..</I></P> <P><I>Команда дана, надо идти.</I></P> <P><I>Наш командир – не впереди,</I></P> <P><I>Вслед нам кричит он: «Штрафбату вперёд!»</I></P> <P><I>И автомат на изготовку берёт.</I></P> <P>Малость корявые строки, есть грех, но на такую тему, видимо, невозможно написать гладко…</P> <P>О судьбах Подчепинца и Галантионова мне ничего неизвестно; что же до Казаряна, то я повстречал его в Тбилиси, весной сорок шестого года. Глазам своим не поверил: идёт Норик, живой-невредимый. И вдобавок – в курсантской форме! Судя по эмблемам на погонах, будущий танкист.</P> <P>Мы спустились с ним с проспекта Руставели в Александровский сад, нашли уединённую скамейку.</P> <P>– Рассказывай!</P> <P>– Что тут особенно рассказывать? – Норик улыбнулся своей застенчивой, слегка виноватой улыбкой. – Повезло мне, вот и всё… Штрафбат, в который попал, был уже крепко исклёванный, человек сто с небольшим осталось. Состоял он из фронтовиков, взрослых людей; таких пацанов, как я, без боевого опыта, может, два или три, не больше… Ночью вывели нас на передок и с рассвета погнали в разведку боем. Это значит – начнёт немец по нам лупить, а наблюдатели станут засекать его огневые точки… Комбат, как водится, из «вольных», гад гадом. Коменданта в училище помнишь, Гаубмилёна?</P> <P>– Его век не позабыть.</P> <P>– Так вот: один к одному. Матерится из блиндажа: чего мнётесь, туда вашу разтуда! Бегом! Не залегать!.. Рванул я с перепугу, а мужики меня слегка придержали, пожалели, видно. Не суйся, мол, топай с оглядкой. Но не вздумай назад, там заградотрядовцы, в момент срежут… На нейтралке напоролись мы на минное поле. А дальше уже и не помню ни хрена – швырнуло меня взрывом, и отключился. Говорю же: повезло, ну! Шесть осколков, и все в мясо, ни один костей не зацепил. Обошлось, в общем… Отлежал своё в госпитале, оттуда – на формирование; в танковую дивизию попал.</P> <P>– Почему в танковую?</P> <P>– Куда уж послали. Заряжающим на тэ-тридцатьчетвёрку. Пушка и есть пушка, хоть на колёсах, хоть в танке, какая разница?.. Думалось: войне вот-вот конец, быстрей бы на гражданку! Если, конечно, не сгорю вместе с танком, – он снова улыбнулся. – Размечтался раньше времени, сглазил. Как бывшего курсанта направили в училище. По новому кругу всё пошло… – Норик развёл руками, вздохнул. – Вот, неделю отпуска получил, за успехи в боевой и политической подготовке.</P> <P>Никто не станет спорить: любая армия держится на строгом порядке. И нарушившие его должны отвечать за это в соответствии с требованиями дисциплинарного устава.</P> <P>Но не смертью же карать за украденную буханку хлеба!</P> <P>Впрочем, карали ведь смертью за унесённую с колхозного тока горсть пшеничных зёрен. Одно к одному, по кровавым законам Системы.<A title="" href="#_ftn9" name=_ftnref9>1</A></P> <P>Но если так, то и начальника ПАУ следовало бы упечь в штрафбат за то, что вкушал роскошные, по свидетельству Владика Лоладзе, ужины. Ведь на их приготовление шли продукты, украденные у курсантов. Впрочем, о чём это я!..</P> <P>Государство теряет нравственное право иметь армию, если оно не может или не хочет досыта кормить своих солдат. Не разносолами, обычной русской пищей – щами да кашей. Но досыта.</P> <P>И война не освобождает его от этой обязанности. А уж мирное время и подавно!</P> <P>Приведённые размышления никак не связаны с историей ещё одной потери кавказского взвода. Очень необычной.</P> <P>Не успели до конца улечься последствия скандального инцидента с хлеборезкой, как грянул гром. Тот самый из, казалось бы, ясных небес, о котором я упомянул выше.</P> <P>Прямо на утреннем построении два незнакомых нам хмурых майора, по виду – особисты, арестовали Абасова. Сняли с него пояс и погоны, отвели в кабинет Рущика для предварительного допроса. Примерно через час, в сопровождении часовых Марата отвели в пустующую на третьем этаже казарму. Занимавшая её батарея находилась на работах в пригородном винодельческом совхозе<A title="" href="#_ftn10" name=_ftnref10>1</A>.</P> <P>Трое суток Марат пробыл в одиночестве, бдительно охраняемый часовыми. Предложение Рущика отправить его на гауптвахту майоры категорически отвергли:</P> <P>– У вас там проходной двор, а на данном этапе расследования Абасов должен находиться в полной изоляции, и ваша задача, товарищ подполковник, обеспечить это. В ближайшие дни мы заберём его отсюда. Имейте в виду, дело очень серьёзное! Есть данные, что он, вдобавок к прочему, провернул крупные махинации с почтовыми переводами. Попытаемся найти концы, хотя их очень умело припрятали…</P> <P>Сидеть в пустой, гулкой казарме с двухэтажными железными койками со скатанными матрасами, с перемазанным чернилами дощатым столом для занятий самоподготовкой, со старыми боевыми листками на стенах было, наверное, очень тоскливо. Но, как отмечали сменяющиеся каждые два часа караульщики, настроение у Абасова оставалось бодрым. Если б только не проблемы с желудком. Хворь обычная, кто в ПАУ не сталкивался с ней? Поэтому по просьбе Марата часовые безропотно отводили его в туалет…</P> <P>– Ты не обижайся, – предупреждали они, – сам понимаешь, в случае чего стрелять придется. Иначе особисты нас за жопу возьмут.</P> <P>– О чём разговор, ребята? – улыбался в ответ Абасов. – Неужели подведу, убежать попытаюсь? Я не дурак по такой жаре бегать. Спокойно стойте у сортирных дверей и смотрите в оба: если начну перелезать через дувал, тут же стреляйте в меня. Разрешаю!</P> <P>Но не пришлось ни стрелять, ни поторапливать Марата – пока тот находился в туалете, часовой отгонял желающих попасть внутрь.</P> <P>– Нельзя пока! Говорю: нельзя! Ждите!..</P> <P>Абасов не заставлял никого долго ждать. Выходил, держа руки за спиной, кивал конвоиру:</P> <P>– Пошли, друг. Даже не знаю, что я такое съел?</P> <P>– Слушай, Марат, чего ты натворил? Почему тебя взяли?</P> <P>– Да, ерунда! Узбеков-базарников пощипал немного. Они и разобиделись. Жадные, понимаешь. А это плохо. С деньгами надо легко расставаться, если хочешь, чтоб их у тебя сколько надо водилось бы…</P> <P>Спустя некоторое время мы узнали подробности, ошарашившие нас. Оказывается, Абасов не просто «пощипывал» базарников. В воскресные дни, ближе к вечеру, он брал коня у одного из комвзводов нашего дивизиона, переодевался в гимнастёрку с офицерскими погонами и вооружался пистолетом.</P> <P>Выехав к развилке дорог, ведущих от Бухары к окрестным кишлакам, поджидал возвращавшихся с базаров перекупщиков. Они всегда сбивались в небольшие караваны, человек по десять, и не спеша трусили на осликах, обсуждая итоги торговых сделок. Тут и появлялся из-за бархана Марат с пистолетом в руке.</P> <P>– Стой! – кричал он им по-узбекски и бросал на дорогу пустой вещмешок. – Деньги туда! Быстро!</P> <P>Всё происходило в считанные минуты. Подхватив мешок, Абасов пришпоривал коня и исчезал в сгустившихся сумерках.</P> <P>На следующий день пострадавшие скопом заявлялись в штаб училища, но попытки найти грабителя всякий раз заканчивались ничем.</P> <P>– Ваш человек был! – настаивали перекупщики. – Три звезда здесь имел, – они показывали на плечи. – Не русски, но по-нашему плохо знает.</P> <P>– В училище все офицеры только русские, – говорили им в штабе. – Вам лучше обратиться в милицию.</P> <P>– Милиция военный человек искать не может. Комендант ваш пускай ищет. Товарищ начальник! Большой деньги у нас забирали!..</P> <P>Так и не вычислили бы Абасова, да конь подвёл. Двое из ограбленных запомнили его приметы. Целый день их по очереди водили в конюшни, и оба указали на одного и того же коня.</P> <P>Оставалось узнать, за кем он закреплён.</P> <P>– За старшим лейтенантом Котельниковым<A title="" href="#_ftn11" name=_ftnref11>1</A>, – доложил начальник конной службы.</P> <P>Дальнейшее расследование затруднений не вызвало. Дожидаться его окончания Котельников не стал – застрелился. После этого за Абасовым приехали те же хмурые майоры, увезли не то в Ташкент, не то в Самарканд.</P> <P>На ближайших политзанятиях капитан Ноздрачёв долго наставлял нас на путь истинный:</P> <P>– Всё начинается с нарушений воинской дисциплины, – твердил он. – С самоволочек, например. Курсант Чучулашвили, вы неоднократно замечены в этом. И вы, Ломадзе. Безобразие, распущенность!.. Есть сигналы, что некоторые недобросовестные курсанты во время патрулирования, обнаружив неполадки в предъявленных гражданскими лицами документах, берут отступные, вместо того, чтобы препроводить задержанных в комендатуру.</P> <P>–Да Гаубмилён с них в пять раз больше сдерёт и тоже отпустит.</P> <P>– Разговорчики! Кто это там высказывается? Смотрите у меня!.. Из вашего взвода трое уже в «шурочку» угодили. Теперь Абасов по полной норме получит за свои художества. Позор всему дивизиону! Всему училищу!.. Ладно, Галактионов с Казаряном по глупости да с пустого брюха проступок совершили. А этот, улыбчивый, куда ему столько деньжищ было? И припрятать успел, не нашли их. Как же могла комсомольская организация и вы, Крейчман, лично, проглядеть уголовника?</P> <P>– Так Абас тоже в комсомоле состоял. – снова подал голос кто-то из задних рядов. – Вы же всем нам билеты вручали.</P> <P>– Опять неположенные разговорчики?! – Ноздрачёв топнул ногой; шпора звякнула, точно колокольчик. – Я вам толкую, что вольготную жизнь пробравшемуся в наши ряды уголовнику устроили. То он в патрулях, то ещё, хрен знает где, ошивается. Покрывали, значит, его, на бакшиш льстились. По-озор! И вы бдительность не проявили. Откуда у парня сапожки хромовые, часы, то-сё. На лекциях не появляется, и ничего ему за это. Ночует вне казармы, а от вас ни одного сигнала не поступало!.. Что имеем в итоге? Хороший офицер, Котельников, погиб из-за Абасова, подбил тот его на худые дела. Может, и не только Котельникова, да не докопались пока до других…</P> <P>До других, скорее всего, и не захотели докапываться. Сам же Марат ни на кого показаний не дал. Дескать, мы со старшим лейтенантом всё вдвоём и вершили, зачем нам ещё с кем-то делиться? Чем больше подельников, тем меньше навар, а шансы засыпаться возрастают.</P> <P>Позиция, занятая им, надо думать, всех устроила: Котельников поступил по-офицерски; Абасова в штрафбат отправят, там он и сгинет. На этом и разбирательству конец…</P> <P>Ноздрачёв долго ещё мурыжил нас, пока Владик, глянув в окно, не объявил во всеуслышанье:</P> <P>– Огурцы привезли, товарищ капитан!</P> <P>– Лоладзе, встать! – шпоры вновь звякнули колокольчиками. – Два наряда вне очереди! Р-распустились!..</P> <P>Каково было удивление курсантов вернувшихся с сельхозработ, когда они не обнаружили в своей казарме матрасов. За исключением, может быть, десятка. В дальнем углу высилась куча хлопковых очистков, выпотрошенных из неизвестно куда подевавшихся чехлов. Отменных, надо сказать, новеньких, из толстого, гладкого тика, с разноцветными полосами, словно специально вытканными для узбекского халата. Одного чехла вполне хватило бы на приличный по меркам военной поры халат.</P> <P>Призвали к ответу всех, кто охранял казарму, пока в ней находился Абасов; стали допытываться, как могло исчезнуть ценное казённое имущество, да ещё в таком количестве? Невиновность часовых была очевидна: посторонним в охраняемую казарму не проникнуть. Тем более, невозможно вынести с третьего этажа, а потом из расположения дивизиона чуть ли не сотню чехлов. Даже ночью – кто-нибудь из дневальных обязательно заметил бы. Подозревать же курсантов в массовом сговоре тоже нелепо, хотя Рущик не исключал и такой вариант. Но то – Рущик. Остальные склонялись к другой версии: Абасов провернул это дело. Вот только не понять, каким образом умудрился?</P> <P>Оказалось, что предельно простым. Уже после оглашения приговора: шесть месяцев штрафной роты, Марат сам поведал обо всём. Отчасти из куража, но не только.</P> <P>– Чехлы из казармы я в одиночку вынес, – заявил он. – Часовые и дневальные ни о чём не догадывались, не надо на них тянуть…</P> <P>Начать с того, что с желудком у Абасова никаких проблем не было, и в туалет он без конца просился совсем по другой причине. Перед каждым походом выпотрашивал три матраса и плотно обматывал себя чехлами. Поверх надевал распоясанную гимнастёрку и вызывал часового.</P> <P>– Опять прихватило! – сокрушенно говорил ему Марат. – Знаешь, боюсь, не дизентерия ли?</P> <P>– Хочешь, доложу – пусть с медпункта придут к тебе.</P> <P>– Да ну, их к чёрту!..</P> <P>В туалете, насвистывая, он осторожно вешал на край дувала чехлы, и те тут же исчезали. Круглые сутки с наружной стороны, сменяя друг друга, дежурили «поляки»<A title="" href="#_ftn12" name=_ftnref12>1</A>. Вырыли в песке норку, и сидели в ней, никем не замеченные, выжидая, пока Марат не начнёт высвистывать их.</P> <P>– Кто забирал у тебя чехлы? – пытались выяснить особисты.</P> <P>– Откуда я знаю? Через дувал же не видно ничего.</P> <P>– Куда дел выручку? Это же такие деньги!</P> <P>– Подарил.</P> <P>– Назови, кому!</P> <P>– Одному бедному человеку.</P> <P>– Сволочь! Тебя за всё вместе взятое расстрелять надо!</P> <P>– Надо, – улыбался в ответ Абасов. – Но теперь поздно – приговор уже вынесен. По максимуму. И к тому же – зачем вам лишнее беспокойство? На фронте за вас это фашисты сделают. Убьют в первом же бою – вот вам и «вышка».</P> <P>– Туда тебе и дорога!..</P> <P>Но такого, как Абасов, не вдруг убьешь. Вполне допускаю, что он даже не был ранен.</P> <P>На чём основаны такие подозрения? В первую очередь на рассказе самого Марата. В сорок седьмом году он приехал в Тбилиси, в филиал Московского заочного юридического института<A title="" href="#_ftn13" name=_ftnref13>1</A>, сдавать экзаменационную сессию.</P> <P>Увидев меня на улице, крикнул:</P> <P>– Эй, гвардеец!<A title="" href="#_ftn14" name=_ftnref14>2</A> Стой, стрелять буду!</P> <P>Я удивленно оглянулся – на противоположной стороне спуска Элбакидзе, возле бывшей аптеки Земмеля, стоял улыбающийся Абасов. В щеголеватом костюме, с орденом Отечественной войны на лацкане пиджака.</P> <P>Он затащил меня в хинкальную и, судя по всему, был искренне рад неожиданной встрече.</P> <P>– Давно не виделись, гвардеец, отметить надо.</P> <P>Его рассказ разительно отличался от того, что я услышал в своё время от Норика Казаряна.</P> <P>– Везде же люди есть, – говорил, играя улыбкой, Марат. – Всё только от них зависит. И в штрафной роте, и в заградотряде, и в юридическом институте – где угодно, в общем. А раз люди, значит, с ними можно договориться. О чём хочешь. Надо только уметь. И иметь, конечно.</P> <P>– Что иметь?</P> <P>– Деньги, что же ещё. Чем их больше у тебя, тем легче договариваться с людьми. С любыми.</P> <P>– Но ты же не мог увезти из Бухары деньги. Тебя наверняка обыскивали, причём неоднократно.</P> <P>Продолжая улыбаться, Марат разглядывал меня. Подняв стакан с вином, чокнулся:</P> <P>– Давай выпьем за Бухару! Хороший город. И люди хорошие, деловые… Много у меня там друзей осталось. Они-то и сохранили деньги. Лучше, чем в сберкассе, где их эти мудаки-особисты искали, ха-ха-ха!.. За Бухару, гвардеец!</P> <P>– Но это очень рискованно, – заметил я. – Твои «банкиры» запросто могли надуть. Присвоить денежки, а потом послать тебя куда подальше.</P> <P>– Э, ты как был фрайероватым, так и остался. Не обижайся, шучу… Ну, обманули б меня, кто потом им хоть копейку доверил бы? Нет, риск полностью отсутствовал, поверь.</P> <P>Чтобы сменить тему разговора, я спросил:</P> <P>– До какого курса успел добраться?</P> <P>– Четвёртый кончаю. Это же заочный институт, очень удобный.</P> <P>– Судьёй станешь после окончания или адвокатом?</P> <P>– Нет. Прокурором интереснее быть. А жить надо интересно, согласен? Жить!.. – Абасов нахмурился вдруг, исчезла его улыбочка. – Знаешь… помянём Котельникова. Зачем он так сделал? Зачем поспешил?.. Глупо, глупо... – Марат обмакнул в вино кусочек лаваша, положил на тарелку.</P> <P>– Почему же глупо? – не согласился я.</P> <P>– Потому что человек обязан отстаивать свою жизнь любыми средствами. До последнего! Всё остальное – красивые разговоры. Кому они нужны, что они стоят?.. А Котельников не понял этого, поспешил. Зачем? Умереть всегда успеешь. Я вот – жив. И он мог бы жить. С нами сидеть сейчас, вино пить. Потому и говорю: глупо!.. – Абасов молча крутил свой стакан. – Помнишь, я с чехлами от матрасов пошутил, «полякам» их сплавил за хорошую цену. Сказал, кому надо, чтоб до рубля жене Котельникова отдали бы. Других свободных денег в тот момент не было, а она одна с пацаном на руках осталась… – Марат глянул на меня испытующе. – Небось, не веришь, что я ради этого с чехлами сраными затеялся тогда?</P> <P>– Почему же, верю.</P> <P>Так оно и было в действительности.</P> <P>Прощаясь с ним, не удержался, спросил:</P> <P>– За что орден дали-то?</P> <P>– Орден?.. – Абасов улыбнулся, пожал плечами. – Право, не помню. Без сознания был…</P> <P>Никогда больше мы не встречались, поэтому мне неизвестно, где прокурорил он после окончания «удобного» института. В каком-нибудь заштатном Казахе или в самом Баку? И долго ли?</P> <P>Много бы отдал, чтоб узнать, чем завершилась лихая жизнь этого, как не суди, а необычного человека…</P> <P>Капитан Ноздрачёв, проводя с нами воспитательные беседы, не случайно касался в них темы патрулирования Бухары. У курсантов этот наряд считался самым завидным. Ещё бы – целые сутки почти вольной жизни, свободного болтания по городу, вдвоём или втроём, не больше.</P> <P>Праздничная пестрота, многоголосье и благоухание бухарских базаров, возможность сфотографироваться на память, заскочить между делом в кинотеатр, познакомиться с девушкой, даже искупаться в эмирском хаузе. Да мало ли других соблазнов связывалось с патрулированием города.</P> <P>Каждое утро очередная батарея отправляла в распоряжение коменданта группу курсантов во главе с командиром взвода. Получалось, что у любого из нас примерно раз в месяц появлялся шанс побывать в патрулях. Но это теоретически. На практике же в патрули занаряживали по большей части одних и тех же, исходя из определенных условий: безупречный «строевой вид», умение помалкивать и вдобавок – старательность. То есть, на «разгильдяев», вроде Гэла и Довеска, а также на любителей посидеть со знакомой девицей в кино или поплескаться в хаузе, ставили крест.</P> <P>– Патрулирование – это ответственная, если на то пошло, боевая задача! – инструктировал нас на разводах Гаубмилён. – В городе полно уклоняющихся от мобилизации в армию, и просто дезертиров. Ваша обязанность вычёсывать их частым гребнем, как вычёсывают вшей! И доставлять под конвоем в комендатуру для выяснения личности. И днём, и особенно в ночное время. Кроме того, вам надлежит выявлять и задерживать самовольщиков, которые вконец обнаглели. Тех же, для кого патрулирование только предлог посачковать, не потерплю! Учтите, лично в течение всех суток буду контролировать ваши действия!</P> <P>Гаубмилён, выпятив грудь, прохаживался перед строем, грозно хмурил брови, всем своим видом показывая, что с ним шутки плохи. И впрямь, связываться с этим человеком, особенно курсантам, не рекомендовалось – поганенький был тип.</P> <P>Приземистый, не сказать, что толстый, скорее, хорошо упитанный, Гаубмилён то ли приехал в Бухару вместе с училищем, то ли его где-то по дороге подобрали. Пороха он никогда не нюхал и, судя по всему, не собирался этого делать. Его, глубоко посаженные, узкие глаза с буроватыми ресницами имели какой-то ржавый оттенок; юркий, ускользающий взгляд делал их похожими на рыжих тараканов.</P> <P>За показной энергичностью Гаубмилёна скрывался убеждённый бездельник и прохиндей, если и озабоченный чем, то лишь собственными делишками.</P> <P>Из помещения комендатуры он выбирался только под вечер, когда спадала жара; в это время и следовало остерегаться его надзирающего над нами глаза. Всё остальное время Гаубмилён вершил суд и расправу над задержанными в ходе патрулирования «подозрительными лицами».</P> <P>У каждого третьего из горожан, и особенно у приезжавших на базары жителей кишлаков, с документами не всё бывало в порядке. Ничего не стоило придраться к ним и отвести в комендатуру. Помаявшись там час-полтора, они благополучно отправлялись восвояси, дав на лапу Гаубмилёну. Потому-то его и ненавидели в Бухаре. Не столько даже из-за поборов, а больше из-за облав, устраиваемых по ночам.</P> <P>Основанием для них являлись поступавшие в комендатуру «сигналы»: дескать, по такому-то адресу скрывается дезертир.</P> <P>Обожал Гаубмилён эти набеги, и всегда сам возглавлял «операции». В качестве переводчиков привлекали «истребителей» или милиционеров. Случалось, вылавливали дезертира, но куда чаще облава превращалась в развлечение, рассчитанное исключительно на любителей. Кому-то доставляло удовольствие будить ночью людей, бесцеремонно шляться по дому, требовать пропустить их на женскую половину «для проверки помещения».</P> <P>Всё это не прибавляло училищу популярности в Бухаре. Попутно замечу, что среди курсантов, на моей памяти во всяком случае, не было ни одного местного «школьника». Непонятно, куда их девали? Отправляли в сибирские или в какие-нибудь дальневосточные училища? В соответствии с бытующим по сей день дурацким правилом: как можно дальше от «постоянного места жительства».</P> <P>Зная об аппетитах Гаубмилёна, задержанные на базарах предпочитали отделаться от патрулей одной, чаще двумя «кызылками»<A title="" href="#_ftn15" name=_ftnref15>1</A>. Их хватало на три лепёшки размером с ладонь или на маленькую пиалку каймака. Такое мздоимство и имел в виду Ноздрачёв.</P> <P>За год пребывания в ПАУ мне всего несколько раз выпала удача побывать в патрулях. По установленным Гаубмилёном меркам я соответствовал только первому пункту – «строевому виду». Он не вызывал нареканий: фуражечка, кожаный пояс с портупеей, шпоры, «юнкер», в общем. А вот от конвоирования задержанных в комендатуру я всячески уклонялся. Значит, с точки зрения Гаубмилёна, толку от меня было немного.</P> <P>– Приведи ты к нему хотя бы пяток «урюков», – наставляли меня более старательные патрули, вроде Вовки Канаева.</P> <P>– Да, пошёл он!</P> <P>– Это он пошлёт тебя с развода обратно в казарму. Найдёт к чему прицепиться.</P> <P>– И хрен с ним!..</P> <P>К категории патрулей, «неоправдывающих доверия», относился и Фас Чучулашвили.</P> <P>В самую жару, когда ни командир взвода, ни, тем паче, комендант на улицах не показывались, мы с Фасом шли к эмирскому хаузу, купаться. Вода в нём была чистой, не то что в арыках, и прохладной; наверное, благодаря мраморным плитам и проточной системе.</P> <P>Купались мы по очереди – надо же кому-то сторожить одёжку и карабины. Возникал ещё и некий эстетический момент: «юнкера» не могли себе позволить прилюдно сигать в воду в кальсонах. Поэтому мы заранее, с помощью ножниц превращали их в трусы. Когда же наступал банный день, то уже с помощью иголки и ниток возвращали на место отрезанные части и бросали восстановленные кальсоны в общую кучу, получая взамен свежую пару белья. Красноармейская находчивость не имела границ!..</P> <P>Свои грешные «кызылки» я проедал, а Фас весь вырученный бакшиш тратил на мороженое и конфеты, которые «поляки» делали, один бог знает из чего, и угощал приглянувшуюся ему «провожалочку»<A title="" href="#_ftn16" name=_ftnref16>1</A>.</P> <P>Моралист Ноздрачёв поминал нам и ночные разгрузки вагонов с овощами.</P> <P>– Тырите ведь картошку, товарищи курсанты! – стыдил он. – Есть сигнал, что тырите и продаёте потом «полякам». Эти марвихеры<A title="" href="#_ftn17" name=_ftnref17>2</A>, точно вороньё кружатся подле товарной станции! И откуда только узнают о прибытии состава? Из-за них вы и тырите…</P> <P>Ясное дело – «тырили».</P> <P>Только, бывало, заснём, к первому сну приглядимся, и тут команда:</P> <P>– Вторая батарея, подъем!.. Одеваться, строиться – разгрузка!</P> <P>Вагоны приходили только в ночное время, и к утру порожняк требовалось вернуть обратно в Каган – на этом настаивало железнодорожное начальство.</P> <P>Картофель, тыквы, капуста, шалган, всё навалом, без веса. Разбившись попарно, мы таскали это добро носилками к полуторкам и подводам – весёлая работка! Доходная для разгружающих вагоны курсантов, но куда более для тех, кто потом, уже без их участия, приходовал полученное на продовольственном складе ПАУ.</P> <P>Расстегнув пояса, мы насыпали картошку в штаны, затем незаметно исчезали с территории товарной станции. Не все сразу, конечно, и не надолго.</P> <P>Далее, в укромном месте бухались на песок и задирали повыше ноги – «марвихеры» сами вытряхивали картофель из наших штанов, проворно взвешивали его на безменах.</P> <P>– В следующий раз берите немножко, которая покрупнее, – просили они.</P> <P>– И так отборная, нечего привередничать!..</P> <P>– Хорошо, пусть будет такая…</P> <P>Среди этой суетливой, назойливой публики я заметил в одну из ночей пожилую женщину, явно не имевшую отношения к ватаге перекупщиков. Она стояла в стороне, смущённая всеобщим ажиотажем и гвалтом, не решалась подойти ближе.</P> <P>– Вы за картошкой? – спросил я её.</P> <P>– Да… – женщина торопливо открыла маленькую театральную сумочку, обшитую бисером. – У меня вот… если вы, разумеется, согласитесь… чайная ложечка. Она серебряная! Только, к сожалению, с монограммой.</P> <P>– Ничего мне не надо! Берите так, – замахал я руками, и тут же подумал: не станет ведь она трясти из моих штанов этот проклятый картофель. Смутившись, пробормотал: – Сейчас, сейчас… Отвернитесь, пожалуйста.</P> <P>Я вытаскивал клубни, складывал их кучкой. Получилось килограмма три.</P> <P>– Подождите минут десять – принесу ещё. </P> <P>– Что вы, что вы! Тут и без того очень много! Возьмите ложечку.</P> <P>– Не надо, не возьму! Я – мигом, дождитесь меня...</P> <P>Вернулся через четверть часа с набитыми картошкой штанами, но женщины нигде не было видно. Ушла…</P> <P>Оттолкнув подкатившегося ко мне «марвихера», поплёлся обратно к составу. Вспомнились слова Ноздрачёва:</P> <P>– У кого тырите? У самих себя и тырите! Командование училища, государство, заботятся о вас, а вы в ответ на это…</P> <P>Неплохим мужиком был капитан Ноздрачёв, да только должность хреновая – талдычить о том, во что сам давным-давно не верил.</P> <P> </P> <P>(Продолжение следует)</P> <P><BR clear=all> <HR align=left width="33%" SIZE=1> </P> <DIV> <DIV id=ftn1> <P><A title="" href="#_ftnref1" name=_ftn1>1</A> Глинобитная стена.</P></DIV> <DIV id=ftn2> <P><A title="" href="#_ftnref2" name=_ftn2>2</A> Именно в этом хаузе Ходжа Насреддин утопил жадного ростовщика.</P></DIV> <DIV id=ftn3> <P><A title="" href="#_ftnref3" name=_ftn3>1</A> Большой половник, черпак, которым разливают всё, от варева до чая.</P></DIV> <DIV id=ftn4> <P><A title="" href="#_ftnref4" name=_ftn4>2</A> Разновидность проса. Набор каш в курсантской столовой был традиционный: «шрапнель» или «каша артиллерийская» – это перловка; овёс, он же «каша кавалерийская», и джугара – «басмачёвка». Рис появлялся только в дни, когда приезжали проверяющие из округа.</P></DIV> <DIV id=ftn5> <P><A title="" href="#_ftnref5" name=_ftn5>1</A> Разновидность редьки, выращиваемой в Средней Азии. Шалган клали в супы и в щи, то есть в «варево», для «повышения витаминности».</P> <P> Не исключаю, что он повышал её. Но по вкусу, особенно по запаху был отвратительным. Желающие могут проверить это, сварив российский сорт редьки. Результат получится схожий.</P></DIV> <DIV id=ftn6> <P><A title="" href="#_ftnref6" name=_ftn6>1</A> Например, амнистия заключенным-орденоносцам. Ну а кто же из пойманных за руку генералов – адмиралов не имел хотя бы одного ордена? Такого не бывает. Под них и сработала амнистия.</P></DIV> <DIV id=ftn7> <P><A title="" href="#_ftnref7" name=_ftn7>1</A> Тяжёлая болезнь, возникающая на почве авитаминоза и недостаточного, однообразного питания.</P></DIV> <DIV id=ftn8> <P><A title="" href="#_ftnref8" name=_ftn8>2</A> Кожное инфекционное заболевание в виде плохо заживающих язв, переносчиками которого являются грызуны, а от человека к человеку пендинка передаётся через укусы москитов.</P></DIV> <DIV id=ftn9> <P><A title="" href="#_ftnref9" name=_ftn9>1</A> Ей необходимо было постоянное наличие некоего «спецконтингента», состоявшего из людей, чья жизнь не стоила ни гроша. Никого не обязывали оберегать эту жизнь, считаться с нею. Штрафники ли, зеки – это та разменная монета, которой Система расплачивалась на протяжении десятилетий и за «великие стройки», и за великую войну, и за всё прочее. Она пожирала миллионы людей, находящихся вне общества, вне права, вне милосердия. </P> <P>Когда перестало хватать уголовников и «политических», пустили в ход указы о «трёх колосках», об уголовной ответственности за двадцатиминутное опоздание на работу, за мелкие хищения на производстве – что три колоска, что два гвоздя, всё равно: «от семи лет и выше», дабы как можно дольше погорбатились бы в лагерях. Это был гипертрофированный, возведенный в абсолют вариант идеи Троцкого о создании подневольной Трудоармии – Сталин отличался склонностью к плагиату.</P> <P>Именно в результате действия этих драконовых законов в сороковом году был обеспечен дармовой рабочей силой Безымянлаг в Куйбышеве. Более ста тысяч заключённых, «бытовиков», «указников» и так далее, подняли с нуля комплекс оборонных предприятий. На костях этих людей зиждется слава авиационных и ракетных заводов сегодняшней Самары, пресловутый «ядерный щит Родины». На давно сравненных с землей кладбищах стоит самый большой район «запасной столицы Советского Союза».</P></DIV> <DIV id=ftn10> <P><A title="" href="#_ftnref10" name=_ftn10>1</A> Все до одной батареи ПАУ прошли через различные сельхозповинности. То в преддверии зимы необходимо было срочно закопать в песок виноградные лозы, и командование училища оперативно откликалось на призыв обкома партии: надо помочь, товарищи, труженикам села! То ещё что-нибудь в этом же духе. Очередная дурь – в военное время на две недели отрывать от учёбы курсантов! Не додать им чего-то…</P> <P>Логичнее было бы согнать с бухарских базаров сонмища местных бездельников с сомнительными отсрочками от мобилизации в армию, и заставить их заниматься виноградарством в порядке трудовой повинности. Объявленной, кстати, на всей территории страны. В Москве, помнится, в одном отделе со мной работали генеральские жены. Не ради мизерной зарплаты, разумеется, её им от силы хватало на десяток пирожных из коммерческого «Гастронома», который открыли в Охотном ряду.</P></DIV> <DIV id=ftn11> <P><A title="" href="#_ftnref11" name=_ftn11>1</A> Фамилия изменена</P></DIV> <DIV id=ftn12> <P><A title="" href="#_ftnref12" name=_ftn12>1</A> Так называли беженцев из Польши, вывезенных в Бухару. В основном евреев, спасавшихся от немцев. По статусу они были скорее высланными, чем эвакуированными. Ни гражданства, ни временных советских паспортов им не дали, что «поляки» использовали с выгодой для себя – занимались различными отхожими промыслами и, будучи де-юре иностранцами, не платили налогов. На зависть местным ремесленникам.</P></DIV> <DIV id=ftn13> <P><A title="" href="#_ftnref13" name=_ftn13>1</A> Этот филиал прикрыли, по-моему, в пятидесятом году, в связи с махинациями, которыми там долгое время безнаказанно занимались. Иные заочники умудрялись оканчивать институт за два-три года. Всё зависело от того, какими суммами располагал обучаемый для оплаты приватных услуг преподавателей, принимавших у него контрольные работы и экзамены. Или делавших вид, что принимают.</P></DIV> <DIV id=ftn14> <P><A title="" href="#_ftnref14" name=_ftn14>2</A> Гвардейцем называл меня капитан Соломаха, после того как обнаружил в красноармейской книжке запись, сделанную писарем из штаба учебной базы.</P></DIV> <DIV id=ftn15> <P><A title="" href="#_ftnref15" name=_ftn15>1</A> Купюры тридцатирублёвого достоинства были красного цвета, отсюда и название – «кызылки» – красненькие.</P></DIV> <DIV id=ftn16> <P><A title="" href="#_ftnref16" name=_ftn16>1</A> О бухарских «провожалочках» будет рассказано отдельно. Они достойны того, чтобы добрым словом вспомнить их.</P></DIV> <DIV id=ftn17> <P><A title="" href="#_ftnref17" name=_ftn17>2</A> Скупщики краденного (жарг.).</P></DIV></DIV> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?60311'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]