Каин : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/37859/index.shtml'>Сюньков Геннадий</a></h1> <span class="date"><span>16 июня 2010 09:14</span></span> <h3><i>Автор:</i> Геннадий Сюньков (г. Самара)</h3> <h2>Каин</h2> <P>Главное в профессии вора - вовремя смыться. Эту истину поднаторевший на поездных кражах Костя Гуров запомнил из трофейного фильма о багдадском своем собрате по ремеслу. Что ж, точнее не скажешь. Костя не раз убеждался в мудрости профессионального наставления, тем более что действовать ему приходилось в условиях более сложных, нежели восточному коллеге. Перекрой, скажем, выходы из вагона - куда денешься? </P> <P>Случалось Косте и на ходу из окон выскакивать. Это когда выход был только один: закрыть купе изнутри, опустить раму и, выбросив сначала приглянувшийся чемодан, нырять за ним следом, зависнув на одной руке, а другой резко оттолкнуться от железного бока вагона как раз в том месте, где глаза нащупывают крутой откос меж стальными пикетами. Приходилось рисковать, что тут говорить. Иногда и содержимое чемодана того не стоило. Но его же насквозь, как рентгеном, не просветишь. А ждать, что пассажир будет ротозействовать часами, не приходится. </P> <P>Он, пассажир, сволочь чуткая. Подозревает, что стоит зазеваться, как Костя приделает его вещичкам ноги. В туалет пойдет - не досидит на очке, торопится обратно в купе, жлоб хренов. Вот когда подопьет малость, тут уж бдительность утрачивает. Как ввяжется в какой-нибудь разговор, так за уши его не оттащишь от внимательного попутчика. Скажи ему в этот момент: «Подай-ка вон тот чемоданчик», он и глазом не моргнет, подаст да ещё расшаркается вежливо: «Пожалуйста, пожалуйста!»</P> <P>Или в карты иные любят сразиться. В такого же дурачка, как сами. Когда Костя работает с напарником, он специально подсылает его в купе с колодой карт: мол, не найдется ли желающих составить компанию. Такие всегда находятся. Всё приятнее дальнюю дорогу коротать. Азартные меж тем попадаются игроки. Однажды Костя от Дружинино до Красноуфимска дважды наведался в купе. Сначала один чемодан унес и выпотрошил, за другим вернулся. А его кореш Вовка Шинкевич только на самом подъезде к вокзалу спохватился: «Ах, извините, чуть не проехал станцию. В следующий раз доиграем». Сгреб колоду - и ходу в тамбур.</P> <P>Конечно, потом пассажиры, может, и скумекают, что к чему, но поди ищи ветра в поле. Правда, Шинкевича все-таки нашли. Тут же, в Красноуфимске. По глупости погорел. В пивной у одного фраера решил кошелек заныкать. Дождался, когда тот повернет кружку донышком к потолку, сцеживая в глотку «Жигулевское», и запустил свою узкую, как у барышни, руку в его боковой карман. Но тот был мужик тертый. Спокойнехонько так сжал левой своей клешней запястье злополучного карманника, железно прихватил, точно медвежьим капканом. Допил свое пойло, поставил кружку на стойку и только тогда уже обеими руками шарахнул Вовкину кисть через колено.</P> <P>Умело сделал мужик свое дело. Рука сразу - напополам. Аж белая кость наружу выскочила. В одночасье лишился Шинкевич своей квалификации. А мужик как ни в чем не бывало повернулся, захватил свою котомку - и к выходу. Поминай как звали. Да и жаловаться не пойдешь. Сидит теперь кореш в сапожной будке. Насобачился подметки менять, каблуки. Ну, а главное, конечно, сбывает Костину добычу. Тут сломанная рука не помеха. Легавые не вяжутся к инвалиду.</P> <P>Косте без Шинкевича потрудней стало. Надо будет поискать ему замену - какого-нибудь юного пионера. Пусть приобщается к делу. Хотя равного Володьке найти будет трудновато. С полуслова они понимали друг друга. Лет семь вместе, с тех самых пор, как отбил его Костя на разъезде Пудлинговый. Хана была бы Шинкевичу, забили бы его пряжками солдаты. Вовремя подоспел. Вступился, хотя и ему перепало - отведал латунной бляхи со звездой. Хорошо, что товарняк с воинским грузом стоял недолго, пришлось солдатам на ходу на подножку запрыгивать.</P> <P>Взял тогда Костя своего полумертвого хлюста, отвел к речке, умыл и с собой ночевать пристроил. А как доходяга отлежался, Костя ему сразу и заявил: «Ты эти шутки брось. На кой чёрт тебе автомат сдался? Ты что, с ним банк грабить пойдешь? Нет, парень, если голову на плечах имеешь, избегай мокрухи. Воровать - воруй. Этого никто не запрещает. Но даже финку используй, только чтобы консервные банки открывать». </P> <P>Послушался Володька. Человеком стал. Ювелиром. Иной раз у самого Кости незаметно вытащит бумажник, потом спрашивает: «Твой?» А сам смеется. Вот какой был специалист. Рука, как змея. И как только его тот лесоруб просек? Чтоб его лесиной придавило! Трудно без помощника… Вот и сегодня чуть не влип. Этот полковник с тремя чемоданами, хоть и под хмельком был, но за вещичками досматривал зорко. Костя уже и не рад, что засек именно его. Часа три в проходе простоял, сто раз виденные пейзажи озирая под надоевшую до чёртиков песню «Зеленая, привольная, любимая, знакомая, земля родная, родина, привольное житье...» </P> <P>Да уж, привольное, ничего не скажешь. Сторожи тут этого, пропахшего духами и туманами золотопогонника. А он и в ус не дует. Попивает будвар, щелкает подтяжками под распахнутым кителем. На молоденькую попутчицу соколом посматривает. И даже по нужде ему не требуется с его могучим и закаленным мочевым пузырем. Костя сильно рисковал, когда, рассердившись, нагло, из-за спины проводника снял с верхней полки желтый крокодиловой кожи портфель полковника и, не оглядываясь, прошел к тамбуру, чуть не сбив с ног лысого толстяка. </P> <P>Этот карапет интеллигентски запричитал, мол, осторожней, пожалуйста, тут люди, нельзя себя так вести в приличном обществе. Где, интересно, он увидел приличное общество? На шум полковник из купе холеную харю высунул, но Костя, прижав портфель к груди, уже в тамбур выскальзывал. Если и видел его военный, то только со спины. Да и вряд ли он скоро хватится своего сокровища. </P> <P>Портфель явно заграничный. Интересно, чем он его набил? Обидно будет, если только бритвенным прибором и мыльницей. Нет, слишком тяжел. Костя его чуть не уронил на шею склонившемуся к полковнику проводнику, поскольку совсем не рассчитал, что портфель может быть таким тяжелым. Кирпичами он его набил, что ли? Но рассматривать некогда. Надо пройти вагонов пять, пристроиться где-нибудь в туалете, в тамбуре или не верхней полке общего вагона, тогда и глянуть, что на сей раз за добыча. </P> <P>По вагонам Костя проходил, не спеша, даже улыбнулся одной женщине, когда пришлось её обходить в коридоре. И никак этого нельзя было сделать, не коснувшись одной, слишком круглой части женского тела, словно бы намеренно выставленной, чтобы на неё натыкались проходящие мимо люди. Тем не менее, женщина посмотрела на Костю как-то подозрительно. Видимо, желтый портфель не совсем вязался с его видом, хотя Костя всегда был тонок и осмотрителен в выборе костюма, в котором выходил на работу. </P> <P>И на этот раз он был одет весьма прилично. Черный шевиотовый костюм, белая шелковая рубашка, бордовый галстук, темно-коричневые туфли. Что же могло насторожить эту толстозадую? Когда Костя, не сбавляя темпа, проследовал дальше, женщина уставилась в окно, наблюдая за его всё уменьшающимся отражением. Кто знает, что у неё на уме. Ишь, глаза-то юркие, будто у сыщика.</P> <P>Костя проскочил ещё пару вагонов и остановился в узком тамбуре плацкартного вагона перед дверью, где в металлической прорези прочитал категоричное «занято». Можно было идти дальше, но он решил подождать, тем более что очереди не было. И только в вагоне за стеклом посматривал в эту сторону угрястый парень лет шестнадцати. Ничего, ещё нащупаешься, голубчик. Какие твои годы!</P> <P>За дверью кто-то шуршал, похоже, оберточной бумагой. Дважды клацнула педаль унитаза, и с шумом обрушилась вниз вода. Потом завсхлипывал, давясь струей, кран. Послышался свист зажатых пальцами ноздрей. И вот задергалась ручка двери, но её как всегда заклинило. Костя кинулся помочь находящемуся за дверью оттянуть защелку замка из проушины. Дверь распахнулась, и Костя лицом к лицу столкнулся с Гришкой Дьяченко, неизменным товарищем своих далеких юных лет. И хоть изменился с той поры его одноклассник, был он всё тем же Гришкой, на лице которого, вероятно, с самого рождения застыла печать некой вялой растерянности перед жизнью. </P> <P>Костя попятился, давая Гришке дорогу, а тот, тоже мгновенно узнав дружка, нерешительно застыл в проеме двери, не зная, как ему себя вести с этим лощеным франтом при портфеле. То ли поздороваться, то ли притвориться, что не узнал. Кто знает, будет ли Гуров рад встрече. Выручил Костя. Он левой рукой хлопнул друга по плечу и крикнул ему в лицо:</P> <P>- Гришка, едрёна корень! Ты, что ли, макова голова? Откуда тут?</P> <P>- Да вот, - несмело улыбнулся Дьяченко, - в город ездил. К Таисье. В больнице она там лежит второй месяц.</P> <P>- К Таисье?</P> <P>При упоминании этого имени Костя на мгновение забыл, что стоят они с другом детства в дверях туалета, где он ещё недавно собирался исследовать содержимое желтого портфеля. Угрястый парень, увидев заминку в тамбуре, уже рвет на себя дверь, пытаясь протиснуться к вожделенному месту.</P> <P> Таисью Костя стал уже забывать. А ведь когда-то думал на ней жениться. Однажды даже спрятался в предбаннике в куче березовых веников, чтобы подсмотреть, как она войдет туда, в чем мать родила. А та хитрей оказалась. Набрала ковш кипятка да и плеснула на венички. Ах, Таисья, Таисья!.. Что же это ты по больницам-то?</P> <P>Костя радостно разглядывал Григория – его серый заношенный пиджак, мятые брюки, стоптанные ботинки, кепку со сломанным козырьком, плохо выбритое лицо. И в душе его шевельнулась жалость. Нет, не к этому, задавленному судьбой бедолаге, а к себе, бездомному поездному вору, у которого нет ни настоящих друзей, ни семьи, а лишь кореша-собутыльники да марухи-любовницы, отдающиеся за поношенное тряпье, добытое им в чужих чемоданах.</P> <P>Костя, как бык паута, неуклюже отгонял от себя неожиданную мысль поздороваться с Гришкой за руку. При рукопожатии он ощутил, что ладонь у приятеля истинно мужицкая – твердая, мозолистая, но какая-то нерешительная, словно бы извиняющаяся за свою неухоженность и неуместную теплоту. Догадываясь о состоянии Григория, Костя увлек его в вагон. </P> <P>- Ну, где ты тут обосновался? Давай посидим. Такая встреча! Лет двадцать, поди, не виделись, если не больше.</P> <P>- Меньше. Ты же в тридцать восьмом сел. А сейчас пятьдесят третий. Аккурат пятнадцать лет.</P> <P>- Где твое место? – снова спросил Костя, но у него промелькнула догадка, что, очевидно, друг едет в тамбуре, упросив проводницу взять его до соседней станции.</P> <P>- Я вообще на товарняке хотел… А тут подошел этот «Новосибирск-Москва». Ну, меня проводница за десятку пустила. Домой тороплюсь. Ребятишки там одни.</P> <P>И опять какое-то неведомое чувство полоснуло Костю по сердцу. Ребятишки. Таисьины. Небось, целую кучу нарожали. А с чего бы? Нищету плодить? Жена в больнице, у самого денег нет, а детей клепать мастера.</P> <P>- Ну, пойдем, примостимся где-нибудь. Публика культурная. Посочувствует двум старым друзьям. Дадут место потолковать, повспоминать.</P> <P>Они окинули взглядом «культурную публику». В душной тесноте, плотно прижавшись друг к другу, по всему вагону бодрствовали и дремали разновозрастные пассажиры – старики, дети, мужики, бабы. Где уж тут потесниться и впустить постороннего, если яблоку негде упасть? Костя, однако, был в своей стихии. Он наметанным глазом углядел на одной из скамеек молодую пару, очевидно, случайно сведенную вместе в этом купе и ещё не решившуюся на знакомство. Взгляды парня и девушки красноречиво выдавали их тайное желание остаться наедине, а не среди этих болтливых старух, загромоздивших своими узлами и баулами проходы и всё свободное пространство.</P> <P>- Молодой человек, вы, должно быть, студент? – галантно обратился Костя к парню. – Не могли бы вы со своей дамой ненадолго уступить нам места. Вот, понимаете ли, встретил старого друга. Пятнадцать лет не виделись, а поговорить, сами видите, негде. </P> <P>Парень, с надеждой взглянув на свою попутчицу, с готовностью поднялся. Та, помедлив ровно столько, сколько полагается женщине, дабы не выказать своей радости от сбывшегося желания, поднялась с места и легко перепорхнула через узлы, уверенно опершись на поданную парнем руку. Успокаивая заворчавших было старух, Костя потянул за собой Григория. Они уселись по обе стороны стола у окна и принялись рассматривать друг друга в упор.</P> <P> «Однако постарел ты, Григорий. Морщины вокруг глаз уж не разгладишь. Седина обильно пробилась в топорщившиеся из-под сплющенной кепки волосы. Да и весь ты какой-то полусогнутый, с втянутой в плечи головой. А я-то лучше ли выгляжу? Всё хорохорюсь, порхаю, а пора бы уже на якорь становиться. Пора! Да где же он, тот порог желанного покоя? Всю жизнь, как гончий пес, носишься – язык на плече. А чего добился-то? Воли, будь она проклята! Кому нужна такая свобода: перед каждым ментом, как осиновый лист, трепетать? Ну и у Гришки, видать, жизнь не сахар. Такого-то ярма мне и даром не надо». </P> <P>- Ну, как она, жистянка? – широко улыбнулся Костя. – Всё в Сабарде живешь? Где вкалываешь? Там же ещё при мне грозились леспромхоз закрыть.</P> <P>- Лесхоз теперь там. Срубили лес, а он сгнил в делянках, невывезенный. Теперь вот сажаем. Делать что-то надо. А ты где? Вижу, в начальники выбился. Портфель-то вон какой пузатый. </P> <P>Григорий сказал «портфель» с ударением на первом слоге. Костя себе такого не позволил бы. Он как-никак приобрел городской лоск. Профессия требует культурного обхождения с клиентом. Приходится держать марку. Не станешь же, к примеру, с тем полковником, который весь в дорогой парфюмерии, точно конфетка в яркой обертке, случись разговор, по фене ботать. У каждого вора своя легенда, как у контрразведчика свой образ и своя роль. Косте даже в оперных театрах случалось бывать. А Гришка, конечно, сразу радио выключает, если симфонию передают.</P> <P>- Обо мне потом. Как ты? Как семья? Детишек-то сколько?</P> <P>- Трое. Васька, пятнадцатый год ему, уже работать пошел. Чего, говорит, я буду у вас с мамкой на шее сидеть? – Григорий замялся, словно не решаясь сказать нечто важное, что непременно надо знать другу. Но, всё-таки решившись, торопливо выпалил: - Весь в тебя, Васька-то. Правда, мы с матерью ему не говорим. Но разве в поселке скроешь? Кто-то ему проболтался, что мы с Таисьей поженились, когда та в положении была. Тебя взяли, а ей надо было либо уезжать, либо замуж выходить. И так уж её энкэвэдисты затаскали на допросы. Чуть связь с врагом народа не припаяли. Ну, и пришлось нам… Правда, большой любви с её стороны не получается, но живем… Варька и Дуняшка – точно мои. Не выходят у меня сыновья.</P> <P>Григорий негромко рассказывал о своем житье-бытье, но Костя слушал вполуха. Его ошеломила весть о сыне. Вот он десять лет шныряет по поездам с короткими перерывами на отсидки, загулы и традиционные летние каникулы в Крыму. Тратит свою жизнь на рисковую, но бессмысленную, в сущности, суету, в которой не видно просвета да и конец-то у которой может быть лишь один – повиснуть на финке в пьяном шалмане, не поделив с таким же, как и он, ворюгой крашеную чувырлу.</P> <P>А где-то рядом, куда у Кости и в мыслях-то не было заявиться, хоть однажды, хоть на денек, живет его собственный сын. Вот какой коленкор. Доигрались они тогда, значит, с Таиской-то. Ошпарила она его кипятком, но тут же и пожалела не ожидавшего столь коварной выходки парня. Слезы градом текли по щекам, когда она, как безумная, ласкала охальника Костю, разметавшись голым распаренным телом на тех самых березовых вениках. </P> <P>Не так было больно молодцу в начале, как сладко в конце. Но всего один разок довелось ему испытать той радости. На другой день забрали Костю прибывшие из райцентра милиционеры. Кто-то написал, куда следует, что на гулянке Гуров под гармошку пел частушки, в которых клеветал на советскую власть. И ведь всё верно было написано. Словно кто-то подсматривал и подслушивал, когда они с Петькой Пажитновым и Гришкой Дьяченко сидели на бревнах в переулке у Таиськиного дома и от молодого озорства пели всякую всячину. Было там много всяких нескладух, даже матерные встречались. Но вот доносчику запомнилась только одна:</P> <P><I>Пропою я нескладуху,</I></P> <P><I>Ах, калина-малина,</I></P> <P><I>Все подохнем с голодухи</I></P> <P><I>По призыву Сталина.</I></P> <P>Вроде никто и слышать-то не мог, а вот настучал какой-то сексот. Теперь не узнаешь, кто. Петька Пажитнов в сорок четвертом без вести пропал. Гришка Дьяченко, закадычный дружок, сам тогда чуть не погорел. Отпустили его потому лишь, что отец его геройски погиб в борьбе с расхитителями социалистической собственности. Охранял потребсоюзовский склад. Утром пришли, а он уже холодный лежит. С вилами в боку. Где спал, там и смерть его настигла. А на складе и брать было нечего: одни серпы да молоты. Кто позарился? Конечно же, кулачье недобитое.</P> <P>По подозрению взяли тогда Степана Прохорова. Но не за то, что, как весь поселок знал, пригуляла Степанова женка от Гришкиного отца двойняшек, а за то, что у обманутого мужа были якобы основания ненавидеть советскую власть, которая раскулачила его двоюродного брата Фильку Селиверстова. Вот и спасла Гришку геройская смерть родителя на вверенном ему посту от ответственности за контрреволюционную деятельность. Словом, за недонесение в органы о злобной пропаганде, которую вел его лучший друг, распевая во всё горло враждебные частушки.</P> <P>И так и сяк прикидывал потом Костя, кто мог его заложить, и не находил ответа. Петька тоже пел, но, как и Гришка, матерные частушки. За них не судят и сроков не дают. К тому же Гришка такой хреновый грамотей, не то что донос – заявление в комсомол не смог написать. Тайка за него составляла. Она и теперь, поди, все бумаги за него подписывает.</P> <P>- Так, говоришь, Таисья-то приболела? – задал мучивший его вопрос Костя, стараясь, однако, не показать, насколько встревожен этим известием.</P> <P>- Туберкулез её ест. Уж чем, кажется, не лечили – и барсучьим салом, и собачьим жиром, пенициллин доставал. Нет, не выздоравливает. Врач говорит, что это у неё с нервами связано. Может быть. Злая она какая-то стала. В девках совсем другая была. И всё, знаешь, простить мне не может, что я тогда доказал на тебя.</P> <P>Произнесенное спокойным, обыденным тоном, как что-то вовсе ничего не значащее, признание Григория точно громом поразило Костю.</P> <P>- К-как донес? Эт-то разве ты? Ах ты, паскуда! Это, значит, я из-за тебя пять лет отбухал в бамовских лагерях? Я же там клятву себе дал: выйду, узнаю, кто заложил, собственными руками задушу. А ты, ты! И признаешься теперь. Не страшно?</P> <P>- Всё равно бы ты узнал, - с печальным равнодушием махнул рукой Гришка. – Ты сидел. А мне, думаешь, легко было? Я, думаешь, совсем совести не имею? Только не утерпел я, когда ты с Таисьей… Я же любил её. А ты взял да и отнял. Знал ведь, что мне без неё не жить. Мне Петька рассказал, как вы в бане миловались. Я не утерпел и в ту же ночь в район сходил. </P> <P>Пришел в милицию, рассказываю, как ты про Сталина пел, а сам плачу. Мне говорят: что ты, дурак, ревешь, садись пиши донос на своего друга закадычного. Мы здесь иудиным словам не верим. А я? Что я напишу? Не могу, говорю. С моих слов записывайте. Потом они меня довезли до Акулиной горы, чтобы я в поселок вошел незаметно. А уж потом всех забрали, чтобы ты нас не заподозрил. Петька на допросе, когда ты пел про Сталина, отходил по нужде и контрреволюционную частушку не слышал, а только матерные и сам их пел. И я это подтвердил, что он отходил в крапиву.</P> <P>Костя не верил своим ушам. В висках глухо, как колеса на стыках рельсов, стучала кровь. Прислушивающиеся к разговору соседи с подозрительным любопытством посматривали то на него, то на Григория. Осторожность требовала уйти от опасной темы, но Гришка спешил, словно на долгожданной исповеди, выложить всё, что так долго камнем лежало на его душе. </P> <P>Он торопливо выкладывал всю подоплеку событий, что так резко изменили судьбу поселкового парня Кости Гурова, мечтавшего осенью пойти с комсомольским призывом на Тихоокеанский флот. Тот в предвкушении уже примерил бескозырку Лёньки Бахарева, героя-краснофлотца, прибывшего к матери по случаю выхода из госпиталя, где ему по локоть отрезали простреленную турецким контрабандистом правую руку.</P> <P>Гнев подступил к горлу. Так вот кто испохабил его вполне уверенно начинавшуюся судьбу! Но злость спустя мгновение сменилась тупым равнодушием. Того страстного желания, испытанного им в первые месяцы пребывания в лагере – растереть доносчика в порошок – уже не было. Осталась лишь досада на то, что все эти долгие годы он и думать с подозрением не мог о своих друзьях Петьке и Гришке. Надо ж было так обмануться! Вроде не наивный мальчик – людей и мир повидал. Всякого насмотрелся. Однако оторопь берет при мысли о собственной слепой доверчивости. </P> <P>Нет, видно, никому верить нельзя. Нынешним своим дружкам, кроме Вовки Шинкевича, он не верил никогда. Этот не предаст. Слишком многим обязан Косте. Но вот Гришка и Петька - из той поры, когда всё было светло и чисто. Неужто поганая жизнь началась уже тогда? А как же Таисья? Она, выходит, знала, что это Гришка упек Костю в зону. Знала, но вышла за него замуж. Родила ему Костиного ребенка. Мужа не любит. Нажила через это туберкулез, но продолжает жить с этим трухлявым подонком. Во дела!</P> <P>- А не тюльку ли ты мне гонишь? – спросил, прищурившись Костя.</P> <P>- Да нет, как на духу. Вот признался тебе, и легче стало. У меня же сын подрастает. Мне его боязно. Спросит когда-нибудь об отце. Что я ему скажу?</P> <P>Они надолго замолчали. Каждый думал о своем. Но мысли, очевидно, вращались где-то возле одной точки. Надо было о чем-то говорить, но никто не мог осмелиться начать разговор. И так уже всё было ясно. Итоги подведены. Чего в ступе воду толочь? Костя перевел взгляд на слегка запотевшее стекло окна, за которым, с назойливой периодичностью уносясь назад, мелькали бетонные дорожные столбы, ныряли вверх и вниз серебристые линии проводов; кружась, проплывали деревья и кусты. </P> <P>И вдруг всего этого не стало. Поезд нырнул в туннель. Теперь по сторонам с теми же равными интервалами мелькали подслеповатые огни от бледно-желтых лампочек. Костя непроизвольно стал считать: раз, два, три… После сотни считать надоело. Это был один из самых длинных туннелей на подходе к Красноуфимску. Огоньки всё мелькали и мелькали, срываясь назад. И от их монотонного мельтешения становилось не по себе, будто бы эта густая подземная темнота, вспучивающаяся блеклыми пузырями полупризрачного света, никогда уж теперь не кончится. </P> <P>На душе было погано, муторно, неспокойно. Рой бессвязных мыслей клубился в Костиной голове. Жизнь. Любовь. Предательство. Всё уходит, исчезает позади, как дорожные столбы; как бегущая трасса неясных огней. Но впереди-то должен быть свет. Скоро ли? Косте нестерпимо захотелось, чтобы этот проклятый туннель поскорее закончился. Или пусть поезд сойдет с рельсов. Что-нибудь должно случиться, лишь бы не было этой черной бессловесной пустоты.</P> <P>Костя отвернулся от окна. И тотчас же в окне, высветившись из мрака, вспыхнуло лицо Григория. «Как у трупа, - с холодком в спине подумал Костя, - а впрочем, все мы мертвецы, отпущенные на землю на побывку». Мысль о бесполезности собственного существования вновь резко полоснула его по сердцу. Хорошо бы сейчас, пока никто не видит, встать и уйти. Уйти и забыть сегодняшнюю встречу, весь этот нелепо прожитый день, будто ничего и не было. Но где-то там, в глубине души, Костя уже чувствовал и понимал, что именно сегодняшний день он как раз не сможет забыть никогда. </P> <P>Какое сегодня число? Двадцатое августа. Боже мой, да ведь сегодня его день рождения! Тридцать три стукнуло. Роковая дата. В этот день человеку либо страшно везет, либо, наоборот, так всё повернет, что заречешься на свет родиться. Вот и ему подсуропило. Видно, чёрт послал этого Григория-блаженного. Хрен юродивый! Кто его просил каяться? Жил бы да жил себе спокойно. Совесть, вишь, заговорила. А что такое, эта совесть? Где она была, там что-то выросло. В этом мире совестью не проживешь.</P> <P>Мать говорила: «Ты, Костенька, делай что позволит Бог. Об одном тебя прошу: не бери чужого». А что, мама, я должен был подыхать после лагеря? Жить негде. На работу не берут. А мне ведь и было-то всего двадцать три. На фронт кинулся. Взяли на станции – и опять в Сибирь. Что я им ни за что ни про что подрядился на нарах мерзнуть? Выгрыз доски в вагоне, прыгнул под откос. Вдогонку стреляли, да Бог миловал. Вот с той поры и мотаюсь по стране. То малый каботаж, когда в родные места потянет, то большой – от Москвы до Владивостока. Сколько чемоданов выпотрошено! Сколько контейнеров подломано! А дома своего как не было, так и нет. Сын вон теперь объявился. А на что ему такой-то отец? Он, поди, родного отца человеком считает.</P> <P>- Подъезжаем, - сказал Григорий, когда полумрак в купе стал редеть. – Ну, а ты-то где теперь, чем занимаешься? </P> <P>- А-а, - махнул рукой Костя. - Служу в одной конторе. По снабжению. Вот в командировку еду, заявки везу.</P> <P>- А по портфелю – прямо министр.</P> <P>И тут только Костя вспомнил о своем приобретении. Он до сих пор так и не удосужился заглянуть, что там внутри. А повод как раз подходящий.</P> <P>- Портфель купил по случаю. Он, вишь, вместительный. Аккурат для командировок. – При этом Костя попробовал открыть никелированный замочек, но тот не поддавался. - Ах, чёрт! – с досадой выругался он. – Ключ забыл в плаще. Теперь придется ножом. – Костя сунул руку во внутренний карман пиджака и вытащил оттуда финку с острым кривым концом. </P> <P>- Ну и тесак у тебя! – подивился Григорий. </P> <P>- Слесарь один из нашей мастерской подарил, - справившись со смущением, нашелся Костя. – Консервы удобно открывать. В дороге ведь почти что одними консервами питаешься.</P> <P>Костя подсунул лезвие под рифленое кольцо замка и повернул его. Кольцо со звоном отскочило и покатилось по столику. Григорий прихлопнул его ладонью. А Костя уже открывал портфель. В нем действительно оказались туалетные принадлежности, несколько книг, банка крабов, банка икры, пяток бутербродов с копченой колбасой и бутылка коньяку.</P> <P>- Ну что, Григорий, примем по маленькой за встречу, - предложил Костя, извлекая из портфеля бутылку и натренированным движением откупоривая её. – Сто лет не виделись, грех не выпить. Стаканов, правда, нет, но мы же с тобой не на приеме у посла. Из горла выпьем. Держи, я закусь открою.</P> <P>- Ребята, - подал голос седоусый гражданин. - У меня стаканчик имеется. Могу уступить. – Не дожидаясь согласия, он достал из кармана трофейный пластмассовый кружок. Встряхнул его и подал Григорию складной стакан. Тот плеснул в него темной, как деготь, жидкости и вернул владельцу. </P> <P>- Ну, с почином!</P> <P>Седоусый не заставил себя долго ждать. Выпил, крякнул, вытер усы и поставил стакан на стол.</P> <P>- Благодарствую!</P> <P>- Бери крабов, дед. Закусывай дарами Охотского моря. А ты, Григорий, чего, как красна девица, сидишь? Ну-ка прими за наше здоровье!</P> <P>Спустя несколько минут дарового коньяка отведали даже сумрачные старушки. Все оживились, беседа пошла веселей, как между давно знакомыми людьми.</P> <P>- Книжки с собой возишь? – указал глазами на толстенные тома Григорий.</P> <P>- А, это? Вожу. В гостиницах скучно. Вот и читаю. </P> <P>- Про что пишут?</P> <P>- Про любовь больше. Вот «Кавалер Золотой Звезды». Вот «Вопросы ленинизма».</P> <P>- Ну, это, само собой, про любовь, - скривился в ухмылке Гришка, но тут же осекся. Сморозишь, что не к месту, а народ-то разный едет. Он хоть и умер, Сталин, а людей всё равно арестовывают. Не ровён час, стукнет кто. </P> <P>Выпив по второму стаканчику, друзья юности расчувствовались.</P> <P>- Ладно, - хлопнул товарища по плечу Константин. – Что было, то было. Кто старое помянет… Тебе только за тридцать, а ты почти седой. Значит, жизнь-то не мед. А тебе же ещё детей растить надо. Дочерей замуж выдавать, да моего Ваську в люди выводить. А хочешь, я его к себе возьму?</P> <P>- Что ты! - испуганно отшатнулся Григорий. - Где ему у тебя жить-то? Ты вон по командировкам мотаешься, а он без догляда-то, глядишь, в дурную компанию попадет. Ещё воровать научат.</P> <P>- Так то оно так, но ты его не обижай. </P> <P>- Ну что ты, что ты! Разве ж я…</P> <P>- А я говорю: «Не обижай!»</P> <P>- Хорошо, не обижу.</P> <P>- А Таисье передай, что я ей пенициллину достану. Стащу где-нибудь.</P> <P>- Вот этого, Костя, не надо. И вообще, бросил бы ты это дело. Ну, молодому ещё куда ни шло, а ты уж в годах. Нехорошо…</P> <P>- Ты это о чем? – подозрительно уставился на друга Костя, смутно догадываясь, что нечаянно проговорился. – Что это ты такое несешь? Я в конторе снабсбыта работаю. И дом у меня есть. Так что никто мне не указ. </P> <P>- Подъезжаем, - встрял в разговор седоусый. – Разрешите стаканчик. Стаканчик, говорю, разрешите. </P> <P>Костя допил остатки коньяка. Народ загомонил. Некоторые пассажиры начали готовиться к выходу. Встал из-за стола и Григорий. </P> <P>- Ах да, Гришка, тебе же здесь выходить. Ну, даст Бог, ещё свидимся. Кланяйся Таисье, Ваське, девчонкам твоим. Что бы тебе такое подарить на память о встрече? Слушай, возьми вот этот портфель. Вместе с книгами и бритвой. Ты вон как плохо бреешься. А у меня ещё есть. Подарил бы что получше, но врасплох ты меня застал. Нечем больше память по себе оставить.</P> <P>- Что ты, не надо. Ни к чему это мне.</P> <P>- Бери, а то обижусь, - сердито произнес Костя. – Самому не надо, так Ваське отдашь. Подарок, мол, от отца. </P> <P>Он силой вложил в руки друга желтый портфель. И, чтобы тот не успел вернуть его обратно, отскочил в сторону, чуть не упав через чей-то лежащий в проходе тугой узел. Повалившие к выходу пассажиры оттеснили Костю от Григория и повлекли за собой. Очутившись на перроне, он отошел в сторону от суетливой толпы и стал поджидать, когда выйдет Гришка. Ждал долго. Но вот уже и толпа схлынула, а того всё не было. Забеспокоившись, Костя ринулся обратно в вагон.</P> <P>- Куда? – преградила дорогу проводница.</P> <P>- Знаю, куда. Там у меня друг в кепке.</P> <P>- Увели друга в кепке, - ехидно пропела проводница. – Беги, пока не зацапали. А то много тут вашего брата шастает. Охотников до чужих портфелей. Он у полковника портфель утянул, твой друг в кепке. Тот сообщил в милицию, вот и попался голубчик.</P> <P>Костя не дослушал. Заглядывая в окна вагонов, он быстрым шагом пошел вдоль состава, надеясь увидеть друга. Пробежать ему пришлось вагонов семь. И, наконец, он увидел Гришку в тамбуре с заломленными за спину руками. Его держали два рослых милиционера. А тучный полковник в майке, крест-накрест перепоясанной коричневыми подтяжками, увесистым кулаком бил Гришку в лицо, норовя попасть по зубам. Тот покорно сносил удары. Из разбитого носа текла кровь, но он только крупно вздрагивал, звучно хватая воздух красными, как у вурдалака, губами.</P> <P>- Что вы делаете, скоты! Это же я портфель утянул. Гришка, скажи им, - закричал Костя, прыгая на подножку. Но схватиться за поручень он не успел. Дюжий милиционер резко выставил вперед сапог. И, налетев на него подбородком, Костя плашмя рухнул на асфальт перрона. Пока он силился выкарабкаться из-под обрушившегося на его перепонки обвала звуков, дверь вагона захлопнулась. А поезд, конвульсивно дергаясь, стал медленно набирать ход.</P> <P>Вяло перебирая непослушными ногами, Костя в полной безотчетности в своих действиях бросился вдогонку за уплывающим вдаль составом. И когда с ним поравнялся уже предпоследний вагон, прыгнул, выбросив ладони вперед, пытаясь, как делал это сотни раз, схватиться за поручень. Но ладони вновь скользнули по железу двери и, не найдя опоры, беспомощно обняли воздух рядом с надвигающейся на глаза светлой полосой крутящегося над рельсом тяжелого колеса.</P> <P>- Зарезали! – успел услышать Костя чей-то истошный крик. И в то мгновение, когда к нему вернулся слух, он провалился в липкую горячую бездну, пахнувшую белыми ромашками и рыжим мазутом.</P> <P> </P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?60545'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]