Двадцать второе (рассказ) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/lopatin/index.shtml'>Юрий Лопатин</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/60720/Рассказ145.jpg" width="145" height="113" alt="Двадцать второе (рассказ)"></a> <span class="date"><span>22 июня 2010 07:43</span></span> <h3><i>Автор:</i> Юрий Лопатин (г. Самара)</h3> <h2>Двадцать второе (рассказ)</h2> <P>Их начали нещадно рвать в клочья артогнём 22 июня. Передовые батальоны противника ещё утром вгрызлись в оборону. А позже колонна корпуса, не успев рассредоточиться и скрыться от смертоносных ударов в густом белорусском лесу, была сметена словно пыль.</P> <P>Неприятель силён. Он мощнее раза в три и познал немало побед. Диктует свою волю измотанной, израненной, испуганной пехоте. Да, испуганной. Кто бы мог подумать, что вместо достойного отпора придётся вот так бездарно, глупо и трусливо отступать? Фактически драпать…</P> <P>Нет, они ещё им покажут! Стоит только войти в соприкосновение с врагом.</P> <P>- Русские! - истошно заорал самый быстрый в их группе солдат; ему легче всех – он молод, не ранен, без оружия, у него даже нет кепи.</P> <P>Унтер-офицер Гельмут Бемм, вдавив пальцы в отполированную сталь «шмайссера», рванулся на крик. За ним – расчёт «Машиненгевера». Только этих двух пулемётчиков Гельмут и знает. Остальные прибились из других подразделений и частей, рассеянных советскими войсками в первые же часы наступления, коварно затеянного июньским утром. Ровно через три года после начала войны на Востоке… </P> <P>Гельмут, будто старый лис, озираясь и принюхиваясь, почти бесшумно скользнул к первой сосне кромки бора. Солнце стояло в зените; прищуренные глаза выхватили быстроходные русские танки, мчащиеся по травостою с пехотой на борту. Пять… десять… пятнадцать… И не откуда-нибудь, а с запада! Десант сейчас спешится… Окружают! Это было ясно даже юнцу, потерявшему автомат и головной убор.</P> <P>- Русские танки! - ещё громче сообщил отставшим окруженцам безоружный, бросился к немцам и дальше, туда, откуда они приковыляли. За юнцом кинулись ещё несколько неустойчивых солдат. Старый вояка, Юрген Брозе, навёл на паникёров ствол семикилограммового МГ-37.</P> <P>- Оставь их, - процедил сквозь зубы Гельмут. - Они нам только навредят, - унтер обвёл взглядом раненых, готовых прорываться: - И этих тоже. На северо-восток, к лощине, по ней – к перелеску и – на запад. Вперёд!</P> <P>Раненые, давясь слезами и безнадёжно отставая, потащились за боеспособной группой из семи человек во главе с унтер-офицером.</P> <P>Засады – привычное партизанское дело. Уже и не сосчитать, в скольких из них морозил или пёк бока Никита Подкорытов. От Бреста шагал он в эти чащи, местами врастающие в непролазные топи. И бежать приходилось – от «мессеров» жалящих, от бесчисленных танков с крестами на башнях, от криков: «Рус, ставайс!», подбрасывающих на ноги из канав после ночных переходов.</P> <P>Было больно. За Красную Армию надломившуюся, за оставляемые территории, за бесплодность собственных попыток что-то изменить. Он, младший сержант, давал свой бой. Он был не из тех, кто растерялся. Ему даже удалось подбить гранатой лёгкий танк. А потом их полк, зажатый в балке, раскрошили, как нетвёрдую породу. Мелкими группами, а то и поодиночке выбирались бойцы из этого кровавого месива. Пробился на восток и Никита. А толку? Стальные клещи Гудериана дотянулись уже до Смоленска.</P> <P>Так и остался Никита в Белоруссии. На крестьянском дворе лечил рану: пуля навылет селезёнку прошила. Отлёживался в погребе, в соломе. А залатав прорехи в теле, двинул в лес; там, говорили местные жители, хозяева – красноармейцы, не догнавшие своих отступавших частей. Вот она, основа партизанских отрядов!</P> <P>Вскоре группы бойцов и местное население, сливаясь точно ручейки, набрали силу, которая в сосновом безбрежье была слугам Гитлера не по зубам. Многие здесь, в районе Могилёва, встретили однополчан. Увидел своих и Никита.</P> <P>Сейчас, в день летнего солнцестояния, партизаны, разбившись на взводы, ловили разбежавшихся немецких вояк. Чем больше пленных, тем лучше для наступающих войск 1-го Прибалтийского и 3-го Белорусского фронтов. Ну, а коль не хочет кто сдаваться, то – в расход!</P> <P>Давя сапогами рыжую хвою, подбежал один из наблюдателей.</P> <P>- Там… - вытянул руку и хватанул раззявленным ртом воздух. - До десятка будет.</P> <P>- Сюда идут? - глухо спросил Иван Душак; в сорок первом у него было по два «кубаря» в петлицах, из окружения выходил вместе с Никитой Подкорытовым.</P> <P>- Ага, - разведчик нервно провёл пальцами по затворной раме трофейного «шмайссера». - Половина – без оружия.</P> <P>Душак, три года не расстающийся с беспогонной гимнастёркой, петлицы на которой свидетельствовали, что он – лейтенант, тряхнул таким же автоматом:</P> <P>- Рассредоточиться!</P> <P>Робкий солдат, первым задавший стрекача от советских танков, старался телепаться не с краю; так было безопасней – осколок снаряда или пуля впились бы в кого-нибудь из других паникёров, бредущих по чащобе в поисках призрачного спасения. Их взгляды-близнецы тускло падали на лапы елей, хранящих вековое спокойствие. Лес, по сравнению с гибельным полем, пугал не так сильно, однако полной безопасности не гарантировал. </P> <P>Они даже не выбирали направления. Они шли дальше от войны, туда, где птицы пели громче. Каждый мечтал о том, чтобы это была лишь неизвестная сказка братьев Гримм, а он – её непотопляемый герой. Пусть просто сон. Проснёшься, и вдохнёшь хвойный настой Саксонской Швейцарии или Верхней Баварии.</P> <P>- Хендэ хох! - родная речь хлестнула больнее кнута. Стволы мгновенно ткнулись в землю у сапог – три автомата, две винтовки «Маузер 98». Трое безоружных кинулись врассыпную.</P> <P>- Штэен! - дурниной заорал Душак. Беглецы словно не слышали команды. Ту-ту-ту – сухо протрещала очередь. Непредсказуемые пули визгливым треньканьем пугнули души немцев, прочертили невидимые линии над их заросшими затылками.</P> <P>Двое прилипли к траве, качаясь точно буи на воде, а третий – худой и лопоухий, без кепки – ещё быстрее заперебирал ногами-спичками. Немчонок словно был в другом измерении; спасаясь, он как бы и не догадывался, что суровая реальность в одно мгновение может слить его с землёю навечно.</P> <P>Русские пока юнца щадили. Потратил два патрона Никита Подкорытов: молодой солдат, точно зверь на загоне, выбегал прямо на него. На этот раз свинцовые шмели пропели у глаз испуганного немца – белёсых и вздутых, как рыбьи пузыри. Он неожиданно взвизгнул в диком прыжке и как-то боком проворно заскакал в сторону, к мелкому кустарнику; этот участок партизанами не был прикрыт.</P> <P>«Уйдёт, фашистская душонка!», - мысленно крикнул Никита. Полоснуть бы по фрицу очередью, да ведь на то, чтобы приструнить безумца, уже потрачено два патрона. А отправить его на встречу с «курносой» можно было и с одного выстрела. Нет уж, надо ловить.</P> <P>Никита, призвав на помощь былые физкультурные победы, рванул за уходящей добычей.</P> <P>- Мутти! - оглянувшись, взревел маловозрастный солдат и припустил ещё быстрее.</P> <P>- На ГТО ты, паря, не сдавал… - вытолкнул из лёгких на бегу Никита. Сделал рывок, да такой, что спринтеров завидки бы взяли, носком кирзача цепанул застывшую на миг опорную ногу «югенда». Тот заскулил, взлетев ненадолго, и покатился колобком по ракитнику. </P> <P>Прыжок Никите удался – сразу подмял ушастого вояку.</P> <P>- Рюссишь! Рюссишь! - брызгая пеной, подвывал немец; он не прекращал попыток освободиться: дёргался, бодался покатым лбом. Тогда партизан, разозлённый таким непослушанием, хлестнул соперника по пляшущим щекам. Немец затих. Никита схватил его за шиворот «мышиного» мундира, встряхнул хорошенько и резко поставил на ноги.</P> <P>Из подлеска выходили молча. Иван Душак уже построил пленных. Нашёл место для своего и Никита.</P> <P>- Будем вязать? Не разбегутся? - спросил Душак у заместителя командира взвода.</P> <P>- Куда там… - поиграл мышцами Никита. - Им бы теперь поесть да поспать, - и бросил взгляд из-под густых бровей на немца, поставленного в неровную шеренгу последним; ушастик затравленно вращал бесцветными глазами, в которых всё же преобладал разум, а не эмоции. Значит, не пустится, бедняга, наутёк.</P> <P>- Если вы, пёсьи морды, вздумаете тикать, - Душак указательным и средним пальцами изобразил пленённым ноги бегущего человека, - то мы вас… эршиссэн.</P> <P>При этом слове челюсти у некоторых гитлеровцев безвольно отвисли, а другие задвигали кадыками, будто силясь протолкнуть в пищеводы застрявшие в горле сухари.</P> <P>- Найн, - поняв, что выразился как-то не так, повертел головой лейтенант; его пальцы двигались уже значительно медленнее, что означало: человек идёт. Для большей доходчивости Душак поднёс к заплетающимся «ногам» указательный палец левой руки, а затем выстрелил им во внимающих его словам. - Нихт шиссен.</P> <P>Немцы, кажется, поняли. Никто из них в этот момент и подумать не мог, что все они станут участниками «парада» в Москве. Пятьдесят семь тысяч пленных 17 июля 1944 года понуро прошлёпают по улицам города, который так и не удалось захватить. </P> <P> </P> <P>Унтер-офицер Гельмут Бемм, рядовой Юрген Брозе и другие стойкие солдаты всё же пробились к своим. Но это уже были не те «свои». Каждый из ветеранов Восточного фронта невольно проводил аналогии с событиями трёхлетней давности, когда противник в этих же местах оказался в таком же положении. </P> <P>Танковые клинья русских были вбиты на нескольких направлениях. Авиация и тяжёлая артиллерия прикончили технику армейского корпуса, почти полностью лишили его боеприпасов. К началу июля сошло на нет снабжение, германские части, точнее, их клочки, перепутались как денежная мелочь, брошенная в кучу разными людьми.</P> <P>Вереницами тянулись обозы. Отобранные у крестьян подводы были устланы телами раненых, которым сутками не оказывалась помощь; многие гнили заживо; боль, стоны, жажда и смрад стали недолгими спутниками «арийцев» в этой наземной преисподней.</P> <P>Испепеляющее солнце – лучший ориентир для отступающих. А ночью компасы помогут. Без топокарт просто беда. Сколько раз отходящие войска утыкались в болота, выходили на превосходящего в силах противника. Генерал-лейтенант Миллер уже устал просить в радиограммах сбросить с самолёта хотя бы карты местности: о другом он теперь и не помышлял. Не помогли даже этим…</P> <P>А стенки «котла» между тем становились всё твёрже. Это уже после операции «Багратион» стало известно, что в нём «варилось» полмиллиона немецких солдат и офицеров, из которых 150 тысяч попали в плен, а остальные получили ранения или обрели покой под берёзовыми крестами. Тогда, в первоиюлье, генерал Миллер не мог даже приблизительно представить истинных масштабов катастрофы. Он ощущал себя слепым котёнком, которого пока разве что не утопили – ори, барахтайся, спасайся. Подчинённые и вовсе представлялись букашками. Их в любую секунду могли раздавить. Впрочем, были и те, кто хотел и мог кусаться…</P> <P>Когда потери стали просто громадными даже по меркам войны, Миллер, пытаясь избежать дальнейших бессмысленных жертв и взрыва своей напичканной тротилом негативизма совести, собрал на совет офицеров. Все, как один, твердили – надо прорываться. Любой ценой. Только глаза у окружённых были разными. У одних они горели жаждой мести, у других подрагивали нервно и малопонятно, у третьих сидели неподвижно, выказывая тупое равнодушие и обречённость. И лишь один взгляд говорил: «Да, генерал, пора уже сдаваться».</P> <P>Полковника Вагнера командир корпуса знал давно. Не раз удивлялся наличию у него нехарактерного для германской офицерской среды гуманистического стержня. Он, как мог, всегда берёг людей. К концу первой недели июля сорок четвёртого в его дивизии оставалось личного состава больше, чем в двух других соединениях, вместе взятых. Но и эти потери Вагнер считал совершенно не нужными: Сталинградский «котёл», а теперь нынешний, просто колоссальный, утвердили его в мысли, что русские воюют лучше, и продолжать сопротивление – значит истреблять немецкую нацию. </P> <P>Поставив точку в бесполезном совещании, генерал Миллер не рискнул окликнуть полковника и сделал ему знак глазами и поворотом головы. Вагнер подождал, пока другие офицеры покинут свежевырытый блиндаж, и задержался лишь на несколько секунд для того, чтобы услышать от командира корпуса:</P> <P>- Завтра перед рассветом. Я, вы и горнист. Верхом…</P> <P> </P> <P>Истощённые лошади, пошатываясь, плелись хуже ленивых ослов. А вообще-то спешка тут была ни к чему – топот копыт мог всё испортить. Полковник Вагнер моментально успокоил встревоженного часового верным паролем, и все трое благополучно миновали позиции немецких войск.</P> <P>Их путь лежал в стремительный рассвет, туда, откуда реактивные установки, гаубицы и прочие «тяжеловесы» бога войны посылали окружённым невиданные в истории порции разрушительной силы. Всего-то с десяток километров… Пусть и на клячах… А там за пару часов можно набрать и отпечатать в русской походной типографии рождённый с моральными потугами приказ, а после разбросать сотни экземпляров над зажатыми в сжимающемся кольце соотечественниками: в самом корпусе за такой документ можно было поплатиться жизнью. Теперь – поспешить. Успеть бы до новых губительных залпов!</P> <P>Советская артиллерийская дивизия – в километре-двух. Рождающийся день пусть и нечётко, но уже прорисовал очертания расставленных природой предметов. Миллер тряхнул забитой сплином головой. Полковник Вагнер, уловив неозвученную мысль генерала, развернул белый флаг и подал знак горнисту. Мелодия надежды разлилась над полем с мелколесьем, вкраплённым в тёмно-зелень притихшего перед неизвестностью пространства.</P> <P>Пулемётная очередь заставила спешиться и залечь. Клячи, хранимые инстинктом, на удивление проворно сгалопировали прочь. Теперь врасти в траву, так, чтобы даже краешки загорбков не виднелись. </P> <P>Свинцовые цилиндрики пробили два отверстия на флаге; вжимаясь в землю, Вагнер продолжал его держать. Горнист, не дожидаясь команды, перевернулся на спину и нервно задудел в мундштук «трубы». </P> <P>Было понятно, что хотят убить свои, и вся надежда только на врага. Когда прибудет помощь от Советов? Её можно и не дождаться… Вот как-то удивлённо и будто со стесненьем вскрикнул горнист: пальцы раздробленной руки выпустили музыкальный инструмент. Он подхватил горн здоровой пятернёй и выдавил в него весь воздух всхлипывающих лёгких. </P> <P>А пулемёт МГ бил всё прицельней. Уразумев, что парламентёры без оружия, расчёт встал в полный рост и с жаждой крови двинулся к залёгшим. Мелькнули и фигуры автоматчиков, готовых, сблизившись, изрешетить лежащих – вдоль и поперёк.</P> <P>- Пугни их, Юрген, так, чтоб перед смертью наложили… - рыгнул вскипевшей желчью унтер-офицер Гельмут Бемм. Командир расчёта Юрген Брозе поставил пулемёт на сошки, лёг и, прицелившись, плавно, с явным удовольствием нажал на спуск. С расстояния в тысячу метров было видно, как трепыхнулся и сник, повалившись, «сдаточный» флаг; под пулями короткое древко брызнуло щепками.</P> <P>- Предатели! Трусы! Червяки! - внутри Гельмута клокотало очистительное варево, которым он без раздумий ошпарил бы этих отщепенцев, какого бы звания они ни были. Сначала нужно хорошенько ранить, затем, пока будут в сознании, озвучить приговор, а после – казнить. Как? Это пусть братья по духу выбирают. Можно даже не тратить патронов. Просто затоптать. Размазать по земле словно козявок.</P> <P>Как можно? Они, рабочие войны, ночами щупают кольцо окружения, стремясь найти хоть маленький разрыв, чтобы сквозь него с божьей помощью, как верблюда через игольное ушко, пропустить остатки погибающего корпуса, а эти… И ведь, наверное, офицеры те, кто ослушался решения командования, ставшего известным всем вчера. </P> <P>Внезапно троица вскочила и, неся печать германского позора, понеслась к опушке, где русских войск было напичкано порядком. Бемм резко дёрнул бинокль к глазам. Проклятье, на одном – погоны генерала! Второй – полковник. И солдат. Вот те, кто наносит удар в спину пока ещё сильной, несгибаемой нации, кто начинает готовить из неё кисель – посмешище Европы.</P> <P>- Огонь!</P> <P>Перебежчики вновь хрястнулись на землю, поползли. Готовы дырки на коленях русским показать!</P> <P>- Огонь!</P> <P>Задёргался, точно птица в силке, полковник. Надо будет добить. И у горниста рана – держится за кисть. Уже не задудит. И перевязка перед смертью неуместна. Целёхонек пока что генерал. Услышит приговор с неповреждённой «шкурой». </P> <P>С каждым шагом тела и лица неудачливых парламентёров становились для преследователей всё крупнее. Ба, генерал-то командир корпуса! Измена уровня – дальше некуда!</P> <P>Пока не стреляли, генерал-лейтенант схватил за шиворот раненого полковника и, быстро пятясь, продолжил бегство. Здоровой рукой плетёнопогоннику помогал горнист.</P> <P>Злость Бемма выбросилась паром:</P> <P>- Кончай с ними, Юрген!</P> <P>Бородач Юрген Брозе, не прицеливаясь, на ходу запулил длинную очередь. Никого не зацепило. Тройка уже не падала и тащилась к русским в одной «упряжке»; ближе к ним, видно, умирать было не так страшно…</P> <P>Теперь старый солдат не промахнётся: расчёт услужливо взгромоздил пулемёт на слабо поросший травой холмик. Юрген прицелился… Грянул выстрел. Солдат трепыхнулся и кулём свалился с чьей-то могилы. Прыжок, и помощник подкатился к нему на коленях. Второй – к пулемёту. И этот пулю схлопотал. Русский снайпер лупил в точку.</P> <P>Повсюду забили фонтанчики пыли – работа автоматов. Сотоварищи унтер-офицера, поплясав секунду под очередями, пригладили животами травостой. Сквозь былинки Гельмут Бемм рассмотрел атакующих. Кто в чём: в пиджаках, жилетках, линялых армейских куртках. Ну и войско… А жмёт – головы не поднять!</P> <P>Отдать предателей каким-то партизанам?</P> <P>- Форвертс!</P> <P>Солдаты, не колеблясь, побежали вслед за командиром. Партизаны встретили их яростным огнём. Зато трое немцев с белой тряпкой и горном, несмотря на ранения у двоих, беспрепятственно продвигались к советским позициям. А со стороны артдивизии, урча пятисотсильными дизелями, уже выползали самоходки с автоматчиками на борту. Видать, полк САУ рядом обитал.</P> <P>Жить оставалось несколько минут. Сомнения унтером Беммом </P> <P>были отброшены и лежали бесполезно на земле, как и его солдаты, которые, он знал, кинься за ним снова, будут выкошены как трава. Он уже и не подавал команду. Сам нёсся смерчем к ненавистной тройке, чтобы выполнить эпохальную миссию, и пули не брали его; казалось, неведомые силы, спланировав с самых высоких гор мира, взяли воина под свою защиту, проклеймили и дали вечный оберег. </P> <P>Вот они уже и рядом. Лица полковника и горниста искажены болью. А генерал… Где его страх? В глубине надбровных морщин? В костяном свирепом взгляде? Или нет его, страха? Тем лучше. Примите смерть достойно, немцы!</P> <P>Унтер Бемм вскинул «шмайссер». С казнью медлить не стоит. Палец привычно заскользил по спусковому крючку. Одно нажатие и…</P> <P>Сбоку пропечаталось размытое пятно. Гельмут вмиг изменил угол зрения. Неарийская ряшка, изрядно поношенная военная форма без погон, германский автомат в руках. И этот похоронит его план? Если жахнуть очередью по немцам, ещё не факт, что генерал будет убит. А повторить уже не удастся. Значит, нужно ликвидировать русского, словно мгновенно выросшего из земли. </P> <P>Ствол в десятую долю секунды был направлен на нужную цель. Не успел унтер… «Шмайссер» в руках младшего сержанта Подкорытова сработал резвее. Рухнул наземь Гельмут. А вместе с ним рухнули его мечты на иную судьбу армейского корпуса, зажатого советскими клещами в лесах Белоруссии.</P> <P>- Ну, пойдёмте, господа-товарищи, - подмигнул онемевшим парламентёрам Никита Подкорытов. И подставил плечо почти теряющему сознание полковнику; горнист, сам раненый, был плохой опорой. Генерал (когда успел?) сделал перевязки – выброс крови сдерживал разорванный и ставший уже красным флаг. Миллер хотел было промолвить слово-благодарность, да потерялся в гулкой очереди мыслей. Генералу показалось, что раньше он уже видел этого бойца в гимнастёрке без погон, в петлицах которой засиделись эмалевые треугольники. Он будто с ним вернулся в сорок первый. Да и не только с ним. Шаг за шагом приближалась группа партизан, в которой выделялся командир РККА в форме начального периода войны.</P> <P>Сумбур несвязных мыслеформ в момент встречи с русскими, а позже искрение извилин при подготовке приказа для немецкого армейского корпуса помешали генералу Миллеру узнать фамилии своих спасителей. Быстро стёрлись из памяти лица. А те шаги навстречу друг другу, точно зарубки, остались на дереве жизни.</P> <P>После войны было немало тех, кто генерала осуждал. А он терпеливо выслушивал нападки, с болью в сердце прочитывал гневные пасквили в свой адрес и с настырностью, достойной терпеливого учителя, доказывал: не капитулируй тогда корпус – не выжили бы тридцать пять тысяч немцев, не родились бы от них шестьдесят тысяч детей, не было бы и внуков. Не останови он кипение того «котла», и появились бы новые сотни братских могил советских солдат. Он увёл тех людей от великой пагубы, и совесть его слезилась нектаром умиления; так радуются те, у кого добросердечие льётся через край.</P> <P>Генерал-лейтенант Миллер, как и в своё время Бисмарк, предостерегал реваншистов и «ястребов» высокого полёта от походов на Россию. Да и в другие земли тоже. В строчках и на трибуне он осуждал любителей внезапных, «молниеносных» войн, обнажал коварство замыслов горстки безумцев, от милитаристского зуда которых страдают миллионы людей. В своих мемуарах бывший командир корпуса ясно давал понять: 22 июня больше не должно повториться ни в одной армии, ни в одной стране. Никогда!</P> <P> </P> <P> </P> <P> </P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?60720'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]