Огонь в агонии (новелла) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/60147/index.shtml'>Эдуард Абдуллаев</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/60881/Бомж145.jpg" width="145" height="113" alt="Огонь в агонии (новелла) "></a> <span class="date"><span>26 июня 2010 22:24</span></span> <h3><i>Автор:</i> Эдуард Абдуллаев (Беларусь)</h3> <h2>Огонь в агонии (новелла) </h2> <P>…<I>Чему быть суждено, неминуемо будет,<BR>Но не больше того, чему быть суждено.<BR></I>(Омар Хайям) <BR>Порой случается, что некоторые жизненные эпизоды, едва промелькнув перед глазами, наводят на размышления. Когда на грустные, когда и на веселые. Все зависит от их характера. И все время думаешь, думаешь... Даже как-то отвлечься от этого трудно. Однажды и мне выдался тот случай… </P> <P>***<BR>С утра нас собрал главный редактор нашей газеты. Как всегда, либо для взбучки, либо для «ценных» указаний.<BR>- Вчера состоялась беседа с мэром, - важным тоном начал он свой монолог. - Нет, на этот раз нашу газету не очень ругали. Наоборот, больше было положительных отзывов, но, как всегда, существует «но», на которое мы обязаны отреагировать. Нас упрекают в том, что мы мало публикуем критических статей. Правда, был намек и на то, что критика не всегда должна быть болезненной. <BR>- А-а-а, все ясно. Нашей доблестной городской администрации опять понадобилась хвалебно-ругательная статья. И это вполне объяснимо, ведь на носу предвыборная кампания. Назревает важный момент - момент борьбы за место под солнцем, - с иронией высказался Максим. <BR>- Ты, наш праведник, уже в прошлом месяце так наразоблачался, что журналистская твоя статья чуть не переросла в уголовную. Так что, лучше помолчи, - попрекнул Максима редактор. <BR>- А я, Евгений Александрович, почему-то особого угрызения совести от этого не испытываю.<BR>- Ладно, не будем отвлекаться…<BR>- На всякого рода диссидентов, - не удержался уже я от подколки в адрес редактора.<BR>- Да что это такое! Совсем распоясались! С вами хотя бы летучку провести можно? Или так и будем тренироваться в остроумии?<BR>Наступило молчание. Редактор нервно закурил.<BR>- Я так думаю, что необходима какая-нибудь актуальная тема, - прервал молчание Юрий Львович, который славился у нас своим приспособленчеством. – У меня она есть. Вчера реально с ней сам встретился. Рассказать?<BR>Редактор утвердительно кивнул головой, после чего Юрий Львович поведал свой рассказ.<BR>- Вчера вечером с улицы забегает внучка вся в слезах. С порога испугано начала кричать: «Деда, на улице дядя тетю убивает». Я, конечно, сразу на улицу и выскочил. Так и есть. Бомжи между собой «разборку» устроили. Понятно, что как люди они изгои. Но почему они окружающим нервы портят? Вот я предлагаю эту тему поднять, развить. <BR>- Да, да, да! Не забудь, Юрий Львович, еще и интервью у них взять. А статью начни обязательно со строк: «Несмотря на благотворительные акции, которые систематически проводятся администрацией нашего города по отношению к людям, которых принято называть «бомжами», нередки случаи, когда, – я провел по воздуху рукой, дав понять, что дальше продолжение текста следует на усмотрение автора, - и так далее. «Далее» особого значения не имеет. Здесь, главное, начало. И не будет плохого «кончала». <BR>- Конечно, конечно! – подхватил Максим, - нам крайне необходимо избегать отрицательных последствий. А бомжи газет не читают, а если и читают, то это, опять же, не опасно. Им все равно. А тема актуальна, даже очень актуальна. Живут же сволочи! Мало того, что живут, еще и настроение нашему уважаемому Юрию Львовичу портят. Настал момент борьбы именно с ними, первопричиной всех наших бед. <BR>- Как мне надоела это пустословная демагогия, - как-то устало и обречено произнес редактор. - По этой причине будем расходиться. А вы, Юрий Львович, работайте, работайте в этом направлении. Все, всем за работу. И думайте, думайте над темами статей. <BR>- Как в школе, урок сорвали, - шепнул мне Максим. <BR>Наш главный редактор, по большому счету, человек хороший. Его человеческие качества не испортились даже под воздействием партийной номенклатуры. Хотя работал по старинке, с опаской. Да что там говорить, он даже меня с Максимом терпел. А главное, не был злопамятен. <BR>- Евгений Александрович, можно мне сделать маленькое объявление? – как-то неловко и стесняясь, спросил Саша, который недавно пришел работать к нам в редакцию, сразу после окончания университета.<BR>- Говори Саша.<BR>- Уважаемые коллеги, – смущенно и торжественно сказал он, - у меня сегодня ночью дочь родилась. Поэтому всех после работы жду у себя.<BR>Раздалось всеобщее громкое «о-о-о»! и посыпались поздравления.<BR>- Я думаю, что мы Сашку во время дня еще раскрутим, - заговорщицки шепнул мне Максим.<BR>Потом все разбрелись по кабинетам. Я редактировал свой материал, ни разу не подумав об «актуальной» теме, рекомендованной редактором. Одним словом, прозябал. Несколько раз ко мне подходили Саша с Максимом, и мы, тайком от всех, отправлялись в подсобку нашего завхоза, к Нине Александровне, где вместе, дружно «замачивали ножки» новоиспеченного человечка. Так и прошел рабочий день. Потом почти все отправились к Саше на самый священный праздник – праздник рождения человека. Откровение среди перекуров. Тосты, рюмки, салаты. Эйфория, братство, единство. Слабые попреки друг друга в канувших обидах и опять – братство, единство. Львович, как всегда, декламировал Омара Хайяма, славя вино, хотя сам в этом зелье был умерен. Просто блистал красноречием, и то не своим. И, в общем, все закончилось хорошо.<BR>- Ну, все парни, пора расходиться. А то вы уже и так тепленькие. А во всем должна быть умеренность, - почти приказал Львович, и тут, непонятно к чему, продекламировал стихотворение Омара Хайяма:<BR><I>Дай напиться горе – в пляс пойдет и гора,<BR>Пусть поносят вино, эта песнь стара. <BR>Как же можно не выпить? Только выпив с утра<BR>Проникаешься духом любви и добра.<BR></I>- Намек принят. Вот и приходите с утра. Похмелимся, и будем проникаться духом любви и добра. Буду ждать, - пригласил всех сильно захмелевший Саша.<BR>- По утрам похмеляются только алкаши. Слава Богу, у нас в редакции таких не наблюдается. Почти не наблюдается, - уточнил Львович, наверное, имея в виду меня и Максима. Но Максим не растерялся и тут же ответил четверостишием того же Хайяма:<BR><I>Нас, пьяниц, не кори! Когда б Господь хотел,<BR>Он ниспослал бы нам раскаянье в удел,<BR>Не хвастай, что не пьешь – не мало за тобою,<BR>Приятель, знаю я гораздо худших дел.</I><BR>Под дружный смех Юрий Львович нахмурился.<BR>***<BR>Зимний вечер, трескучий мороз. К сожалению, нам с Юрием Львовичем по пути. Холод обезлюдил улицы, предав все вокруг одиночеству. Застывший в зимней свежести парк безмолвствовал. С трудом верилось, что все здесь еще недавно жило, веселилось, а возможно, иногда и грустило. И неожиданно, вопреки этой безмолвной картине одиночества, возник он – эпизод.<BR>На окраине парка, под вертикальной плитой, на которой были увековечены имена солдат, павших в боях в период Великой Отечественной Войны, горел Вечный Огонь. Вокруг этого Огня расположились люди, которым просто было необходимо тепло. На мраморном бордюре, которым был обложен огонь по периметру, стояли две бутылки дешевого вина, одна уже почти допитая, другая еще полная. Люди о чем-то негромко переговаривались.<BR>- Какое кощунство! Для этих бомжей ничего святого нет. Пили бы, сволочи, в каком-нибудь другом месте, - осуждающе произнес Юрий Львович.<BR>- Да чем они тебе так жить мешают? Понятно, зима. Мест много, да не во всех тепло присутствует, - ответил я.<BR>Издали начала приближаться мигающая милицейская машина. Бомжи похватали бутылки и зашли за обратную сторону плиты, то есть спрятались.<BR>- Смотри, как приспособились. Их еще не так просто взять. Не зря в народе говорят, что голь на выдумку хитра, - уже шутливо произнес Юрий Львович.<BR>- Это не просто выдумка, это защитная реакция. А на это все имеют право.<BR>- Имеют право те, у кого есть хотя бы какой-то статус. А эти… Жалкое подобие человечества, конкуренты котов помойных. И то, вторые у меня больше уважения вызывают. <BR>- Иногда мы так зависим от обстоятельств…<BR>- Глупости все это, - перебил он меня, - человек живет в тех обстоятельствах, которые сам себе создал. <BR>- И безысходности не бывает?<BR>- И безысходности не бывает. Всегда что-нибудь придумать можно.<BR>Мне стало тошно от его бравады. Поэтому я, сославшись на то, что мне необходимо зайти в магазин, распрощался с ним. <BR>В магазин, конечно, пошел, но только утром. По пути заметил группу людей и скорую помощь. Они стояли возле теплотрассы, которая проходила над землей.<BR>- Здесь не скорую, а катафалк вызывать надо. Он уже весь обледенел, - равнодушно высказался врач скорой помощи.<BR>- Бомж, наверное, - предположил кто-то из толпы.<BR>- А хотя бы и бомж. Ведь тоже человек, - ответил женский голос. <BR>Только тут я заметил лежащего на теплотрассе замерзшего человека. <BR>«Ничего себе денек начинается», - подумал я и вспомнил вчерашний разговор у редактора, «актуальную тему» Юрия Львовича, самих бомжей, греющихся у Вечного Огня. И впоследствии мысли об этом меня не покидали весь день. <BR>Ближе к вечеру позвонил Максиму. <BR>- Не хочешь ли ты докопаться до истины на тему: «Грустные обстоятельства, как следствие безысходности»?<BR>- Ты это о чем?<BR>- О злободневной теме, о бомжах. Мы с тобой в эти массы внедриться должны. Может получиться неплохой репортаж. Уверен, что не все они ими родились. Возможно, среди них найдем людей с каким-то интересным прошлым.<BR>- В этом что-то есть, жди.<BR>В магазине закупили пару бутылок дешевого вина для вышеупомянутой публики, бутылку водки для себя и несколько яблок. Теперь перед нами стояла задача по внедрению в «общество изгоев». Но и она быстро решилась. К нашему приходу бомжи были уже навеселе. Это упростило контакт. Просто Максим выставил на мраморную плиту прикупленное спиртное и воскликнул: <BR>- Ну что, народ, отдохнем?<BR>Нас сразу «зауважали» и приняли в свою компанию. <BR>- А мы сегодня не без повода пьем. У нас корешок этой ночью помер. Перебрал вчера, до подвала не дошел, лег на теплотрассу, думал его это спасет, и замерз, - пропитым голосом пропищала пожилая женщина с опухшим лицом.<BR>- Можно подумать, что при наличии этого пойла, ты без повода пить бы отказалась, - спокойно, с тенью грустной и легкой иронии произнес Худощавый.<BR>- Ну и хрен с ним! Конечно, про покойников так и не говорят, но он, как человек, дрянью неимоверной был. Все от него натерпелись. Теперь без него хоть поспокойней будет. Всем гад жизнь портил. Туда ему и дорога, - помянул Одноногий, приложился к бутылке и передал ее по кругу Худощавому.<BR>- Да, и помянуть-то нечем, не заслужил, - произнес Худощавый и, отхлебнув вина, передал бутылку Малолетке. <BR>- Много не пей, - заботливо произнесла Опухшая и, подождав, когда Малолетка сделает несколько глотков, отобрала бутылку и с жадностью допила ее до дна.<BR>- Смотри, не захлебнись, - пробурчал Одноногий.<BR>- Для меня это не поминки, это праздник. Теперь этот гребаный покойничек никогда не сможет трахнуть ни меня, ни Малолетку, - с нескрываемой радостью произнесла Опухшая. – Вся силища его наконец-то под землю ушла. Ох, аж легче стало. <BR>Мы с Максимом тоже выпили и начали ждать того момента, когда кто-нибудь из них что-то интересное для нас сболтнет. Ведь журналист, это тот же охотник. Только объектом охоты является не дичь, а жизненные ситуации, а иногда даже человеческие души. Конечно, второе больше применимо к писателям, но иногда и к журналистам.<BR>- Я вот что думаю, - произнес Одноногий, обращаясь к нам, - вы к нам не так просто пришли. Вы, либо менты, которым что-нибудь вынюхать надо, либо еще кто. Так просто к нам не ходят. Да еще вином на халяву поите. Как говорится, бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Нет, что-то тут не так. Колитесь, мужики, кто вы, откуда и чего вам надо? <BR>Необходимо было срочно что-нибудь придумать деликатное, дабы не спугнуть их. Но в голову ничего не лезло и поэтому, я сказал:<BR>- Граждане планеты Земля. Вы абсолютно правы. Не считаю нужным вам врать. Мы журналисты, которым нужен материал на тему вашей грустной жизни.<BR>- Слава Богу, не менты. Это уже лучше. А хотите о жизни поговорить, так это лучше к Художнику. Он у нас самый грамотный, - и Одноногий кивком головы указал на Худощавого.<BR>- А почему Вас художником называют? – спросил я.<BR>- Что здесь может быть непонятно? По той же причине, что и вас журналистами. Вы журналисты, а я художник в прямом смысле этого слова. Только обездоленный. Хотя, я уверен, что и среди вашего брата такие как мы встречаются. <BR>- Я сам такого знаю, - соврал Максим ради сближения контакта.<BR>Наступила тишина, которую необходимо было прервать. Затянувшаяся пауза могла испортить все. Поэтому я спросил у Художника:<BR>- В каком стиле Вы работали?<BR>- Я был живописцем, пока меня не уничтожили.<BR>- Критики?<BR>- Они, родимые.<BR>- И в чем Ваша живопись так провинилась перед «искусствоведами»?<BR>- Безупречными формами. Выставку обозвали фотовыставкой, а меня самого «фотоаппаратом без фотовспышки».<BR>- Так вы нарисовали бы «черный треугольник» или «черный круг», раз черный квадрат уже нарисован. Все бы ходили, складывали руки на груди, или заумно подпирали лоб руками и вторили: «Ах, шедевр», – пошутил Максим.<BR>- Нет, «Голый Король» не для меня. Не могу я так обманываться и людей обманывать. Давайте лучше еще выпьем. <BR>Бутылка совершила свой круг почета. Выпили и мы с Максимом из своей бутылки. Художник продолжил свой монолог:<BR>- Я мог бы выжить, да смысл в этом потерял. Так как очень долго и мучительно шел к этой выставке. А оказалось, что весь труд был потрачен только для того, чтобы кто-то безжалостно все уничтожил своей критической статьей и этим самым всех отвернул от меня. А ведь все мог преподнести и под другим соусом. Например: «Художник до того ярко в свои полотнищах воплотил образы, что лишил всех возможности на домысливание. Возможно, это - само совершенство!». И все - удача, слава, деньги. <BR>Потом наступила непродолжительная пауза, после которой Художник с грустью произнес:<BR>- Зритель, к сожалению, очень подвержен прислушиваться к критике. Как будто у него своего мнения нет. Ладно, что к кисти и мольберту у меня интерес отбили, это пусть будет на их совести. А в остальном я сам виноват. То ли дело у него, - Художник взглядом указал на Одноногого. – Ему действительно деваться было некуда. Он непонятно по чьей воле обречен на эту жизнь. <BR>- Расскажите о себе. А кто помоложе из вас, пусть еще за бутылкой сходит, - обратился я к Одноногому. Что поделать, намечался интересный материал для статьи, а собеседником из этого круга можно привлечь было только одним, - выпивкой.<BR>- А что рассказывать, просто не повезло, вот и все, - с безразличием, к которому уже сам давно привык, высказался Одноногий. <BR>Он уже привык не только к безразличию, но и безликости. <BR>- Вот что. Поскольку рассказчик он у нас никакой, давайте я за него буду рассказывать. А если что-нибудь не так, так пусть он меня и поправит. Я его давно знаю, он мне урывками все о себе рассказал, и у меня обрисовалась полная картина его жизни. А за выпивкой мы наших дам отправим. Так что давайте деньги, - сказал Художник.<BR>Мы отсчитали немного денег. <BR>- Ну вот, полный порядок. Теперь слушайте, - умиротворенно произнес Художник. <BR>После смерти матери, когда мальчишке еще не было и двенадцати, его воспитанием занялась бабушка. Школа, увлечение спортом, в общем, все как у всех детей. Учился в школе хорошо, но в институт не поступил, по конкурсу не прошел. Пошел работать на завод, даже успел специальность рабочую приобрести, фрезеровщика. С девочкой встречаться начал. В общем, обычный доармейский сюжет, каких тысяча. А там и армия. А со свойственным ему везением, куда он мог попасть, как не в Афган, да еще в не самое пекло? Далее, ранение, ампутация, демобилизация. В общем, познание всех «прелестей» преисподней войны. Пока в госпитале культяпку залечивал да домой готовился, бабушка от инсульта Богу душу отдала. Домой приехал, а тут и встретить некому. В квартире такая тишина, что хоть на луну вой. От бабушки остался только портрет, да и тот с черной траурной лентой. К девочке своей, конечно, не пошел по понятной причине. И она, конечно, не пришла по той же причине. Хотя на чудо он, наверное, надеялся. А чудес не свете, оказалось, не бывает. Все это пережить надо было. Это сейчас его уже ничем не удивишь и не расстроишь. А тогда он еще жил, чувствовал… <BR>Одноногий перебил. Он, оказалось, не потерял способности на примитивный юмор:<BR>- Как не расстроишь? Попробуй только бутылку разбить или пойло не поровну разлить. Тогда знаешь, как я расстроюсь? <BR>Художник продолжил свой рассказ.<BR>- Сунулся он на свой родной завод. С сочувствием встретили, работу предложили, какую могли, то есть ночным сторожем в цеху. Конечно, он с радостью и согласился. Ведь одной пенсии на жизнь не хватало. А днями сплошное бездействие, вот он и начал выпивать. Было много грустных моментов. Увидел свадебный кортеж своей пассии, опять огорчился, опять напился. Ну а природа инстинктивно своего требовала. Ведь миром правят, по большому счету, эмоции сексуальные. Да вот беда, кто на него одноногого посмотрел бы? Всем, если не природного совершенства хочется, так хотя бы что-нибудь такое, без изъяна. Вот он от безысходности и начал к соседке похаживать, которая была старше его лет на десять. И тут опять беда, она тоже выпивала. А из этого ничего хорошего получиться не могло. На заводе несколько раз его пьянство простили, но на режимном предприятии пьяного сторожа долго терпеть не будут. Вот и все, покатилась жизнь подоткосная, забракованная. Только вот что обидно, не он сам себе этот изъян придумал. Это сделали они, создавшие определенные обстоятельства. А поплатился он.<BR>- Ладно, во всем судьбу корить, - сказал до сих пор молчавший Одноногий. – Я, хоть и спился, но вот таким ублюдком, как этот гребаный покойничек, не стал. <BR>- А в чем дело? Я первый раз слышу, чтобы так покойника на поминках поминали, - высказался Максим. - Это же какой мразью надо быть, что бы тебя после смерти так поливали.<BR>- А он за свою короткую, ничтожную жизнь, всем гадость успел сделать, - ответил Одноногий. <BR>- Например?<BR>- Да эта сволочь только и делал, что всех периодически бил. Молод был, здоровый. И над этим бабьем, как мог, так и издевался. Они от него такого натерпелись, что о-о-о… Избивал, насиловал, грабил. Художник однажды за них заступился, так после этого неделю из подвала не вылазил, отлеживался. Отлежался, вышел, опять на него же пьяного нарвался, по бокам схлопотал за свою «провинность» и опять в подвал в отлежку. Он даже меня, одноногого, не стеснялся бить, если я пойло не мог вовремя организовать. «Ты инвалид, тебе всегда могут подать», - говорил он. И заставлял попрошайничать. Даже орден мне, неизвестно откуда, раздобыл, хотя у меня таких заслуг и не было. Украл, наверное, или отнял. Тупой был гад, но знал, что с орденом чаще подавать будут. И что вы думаете, он всегда с нами в подвалах ютился? У него и родители были. А к нам он прибивался только после того, как пенсию их пропьет. И все, у нас наступали грустные деньки. <BR>Совершив закупку, приближались «дамы».<BR>- А это дитя Природы когда уже так спиться успело? – спросил я, имея в виду Малолетку.<BR>- А в этой истории ничего интересного, - ответил Художник. – Обычный российский сюжет, каких много. Родители алкаши, забывшие о детях. И соответствующие последствия. Эта девчушка никогда ничего хорошего не видела, и видеть не могла. Рожденный в беде, как правило, обречен. Кому до нее есть дело? Ведь рожденная в зоопарке зверушка, тоже обречена на неволю. Такую и здесь параллель провести можно. И все это называется одним словом – безысходность.<BR>Вот оно, долго ожидаемое слово и реальные последствия. Видно не зря во мне эта тема воспылала. <BR>Мы не стали расспрашивать историю Опухшей. Ведь это не имело никакого значения. Что, разве мало у нас в стране женщин, которые спились просто так, беспричинно? Поэтому на том мы и распрощались, оставив на радость бомжам свою недопитую бутылку. И, уже отойдя на солидное расстояние от вечного огня, я обернулся в сторону греющихся возле огня людей и сказал: <BR>- А ты знаешь, я, в отличие от Львовича, почему-то кощунства в этом не нахожу. Да, конечно внешне наблюдается какая-то дисгармония, но ведь в этом есть и что-то символичное. Солдаты, не вернувшиеся из боя давно отгремевшей войны, греют обездоленных людей. А говорят, что мертвым дела до живых нет. Да это живым не всегда есть дело до живых. И кто его знает, живи эти люди в те далекие времена, на этой плите могли быть увековечены их имена. А перенеси в наше время героев с этого мемориала, то я не исключаю, что домом им мог стать подвал. Яркий пример тому - Одноногий.<BR>- Вот в этом и актуальность. Бороться надо с причинами, породившими эти следствия, а не с самим последствием. Давай вместе напишем статью о человеческом безразличии к чужому горю, а озаглавим ее приблизительно так: «Бомжи тоже граждане страны».<BR>- А может лучше – «Последнее пристанище обездоленных людей»?<BR>Статью написали у меня дома, быстро, на одном дыхании.<BR>После выходных дней, после традиционного утреннего чаепития в редакции, мы с Максимом отнесли статью на утверждение главному редактору. Ознакомившись с ней, Евгений Александрович сказал:<BR>- А что, у нас в стране действительно так плохо? Дореволюционные времена наступили? Вы что предлагаете, возиться с какими-то «обездоленными» лентяями?<BR>- В дореволюционные времена паразитирующей буржуазией были придуманы заведения, которые ночлежками назывались. О них еще этот, «Гордо реет буревестник», одним словом, мой тезка написал, - ответил Максим.<BR>- А мне горько говорить о Горьком, когда есть Гиляровский,- вставил я.<BR>Евгений Александрович продолжил свой монолог, как будто и не слышал ни Максима, ни меня: <BR>- Псевдонимы им напридумывали – «Художник», «Одноногий». Не статья, а какой-то литературный рассказ. Вот вы учитесь у Львовича. Кратко отчеканенная статья с готовыми реально выполнимыми предложениями на эту же тематику.<BR>- И что предложил Львович, отстрел? – с иронией спросил Максим.<BR>- Львович реально выполняемую задачу предложил, то есть выработку администрацией города определенных мер по искоренению этих негативных явлений.<BR>- Как всегда, ясно до беспредельной расплывчивости. Наверное, опять бомжей, как бездомных собак, отлавливать будут. На сутки за тунеядство отсаживать, а кого и за город в борьбе за чистоту города. Только город от этого чище не станет. Потому что зло способно породить только зло. И каков будет итог этого мероприятия, дураку понятно, - высказался я.<BR>- Это не наша головная боль. Каждый должен заниматься своим делом. Пусть об этом думает администрация и соответствующие органы.<BR>- Вот поэтому у нас так много бед, что головной боли очень боимся. Все со здоровой головы на больную перекладываем, - подытожил я.<BR>- Идите, лучше работайте, а не демагогией занимайтесь, умники, - недовольно сказал редактор. <BR>***<BR>Прошло около десяти лет. Я уже давно не работал в редакции. Максим уехал куда-то жить в центральную полосу России. В общем, много воды утекло с той поры. И вот однажды, светлым солнечным летним утром, меня разбудил телефонный звонок.<BR>- Да, слушаю, - произнес я спросонья.<BR>- Как хорошо, что у тебя не поменялся номер телефона. Я этого боялся.<BR>- А кто это? Извините, не узнаю.<BR>- Конечно, столько времени прошло. Помнишь нашу статью, так не увидавшую свет: «Последнее пристанище обездоленных людей»? Так это я, твой соавтор.<BR>- Максим!!! Ты где?!!<BR>- Подъезжаю к доблестной столице. При встрече все расскажу. Если тебя время не перевоплотило в холодного и высокомерного Мэна, то я буду рад тебя видеть. <BR>- Ты же знаешь, время меня способно только состарить. В худшем случае, перевоплотить в бомжа, чего к счастью не случилось, - шутя, ответил я.<BR>- Я рад за тебя. Продолжим беседу у тебя. Через пару часов жди. <BR>Через пару часов мы уже пили заздравную. Болтали обо всем. Оказалось, что Максим все это время так и работал журналистом. Мало того, вырос даже до главного редактора областной газеты. Женился, двух дочерей воспитывает. И, в общем, слава Богу, у него все хорошо. <BR>- А почему ты из редакции ушел? – неожиданно меня спросил он. <BR>- Да так. Надоело никому не нужным пустословием заниматься. Интересные материалы, как правило, браковали, а чушь, наподобие «о каких-то кем-то достигнутых результатов», надоела. А тут работа подвернулась, конечно, не такая престижная, зато денежная. Встретил как-то одноклассника. Разговорились. Он на тот период свою компьютерную фирму организовывал. Пригласил и меня. Ну и я, недолго думая, и перешел к нему. Так до сегодняшнего дня компьютеры и собираю. <BR>- А по творчеству не скучаешь?<BR>- Да какое то было творчество. А вообще-то я…<BR>- Знаю, читал, - перебил меня Максим. Сказать честно - молоток. Умеешь, ничего не скажешь. Твой уход из редакции полностью оправдан. Давай за это выпьем. За твой творческий успех. Жаль, что только мало пишешь. <BR>- Да не так и мало. Просто не все печатают. Ну это как у всех и как всегда. К этому даже привыкать не надо. Обычная необъяснимая закономерность. С нею встретились даже классики. А я…<BR>- А ты всегда себя недооценивал, - перебил меня Максим. – Ну что, вздрогнем? <BR>Выпили, закусили. Максим с иронией спросил: <BR>- Нет, ты мне все же объясни, как ты мог уйти от Львовича, от Евгения Александровича, покинуть таких доблестных людей? – начал иронизировать Максим, потом сам подвел итог. – А, сказать по правде, без их присутствия лучше живется. На себе прочувствовал.<BR>- И они тоже там не долго задержались. Гласность навредила, разгул демократии в тот период, когда перед нею народ накормить забыли. А тут еще пришли журналисты новой формации, знаешь, этакие хищные детки «талантливых родителей» с волчьим оскалом и съели наших «трудолюбивых» и «талантливых». Это были не мы с тобой. С ними они воевать уже были бессильны. Да они и сами это прекрасно понимали. Поэтому Евгений Александрович первый и ушел на заслуженный отдых. А вот Львович пытался и здесь приспособиться. Бедный, в чем он себя только не пробовал. Даже стал ужасным желтопресником. Представляешь, до наиглупейших заметок сексуального характера докатился. Одним словом, стал «суперцивильным». А в округе народ от этого подташнивать начало. Вот он все для себя и усугубил. <BR>Тут Максим расхохотался.<BR>- Похоже, очень похоже на него. А где он сейчас? Чем занимается? Ему, наверное, пора уже и на пенсию?<BR>- Это отдельная печальная история. Видно за все когда-нибудь приходится платить. Зло опять породило зло. Последний раз я видел его зимой. Он был в очень неприглядном виде, грелся возле Вечного Огня. И знаешь, кто был рядом с ним? Одноногий из нашей статьи. Тот вообще в дряхлого старика превратился, но я его узнал. <BR>- Ты меня удивил. А почему Львович так опустился? Неужели из-за ухода из редакции?<BR>- Не только. Была на то предыстория. Ладно, слушай.<BR>Прошло несколько месяцев после того, как ты уволился. И на смену тебе приняли нового журналиста, вернее журналистку – симпатичную моложавую даму лет тридцати. И вдруг, неожиданно для всех, у них с Львовичем закрутился такой бурно-сумбурный роман, что Львович даже позабыл о жене, детях, внуках и перебрался жить к ней. И при всем этом начал во всеуслышанье себя во всем оправдывать, обвиняя, точнее, черня прошлое. Так, с его «мудрых» уст очень часто можно было услышать: «Да, наступил именно тот момент, когда жизнь надо начинать с белого листа». А ведь так не бывает. Потому что жизнь с чистого листа, как бы ты того не хотел, начать невозможно. Былое никогда не проходит бесследно, не отпускает, и наказывает за каждый опрометчивый шаг. Видно кто-то за этим стоит. Потом к нам устроился еще один молоденький симпатичный журналист, которому тоже понравилась она, пассия Львовича. Не смогла, не устояла. Молодость взяла реванш. И Львович с горя присел на стакан. Домой его, конечно, не приняли, хотя попытки делал, мне это точно известно. Дети тоже отвернулись. А тут молодая журналистская поросль свое делать начала, издеваясь и съедая. А съесть зубастому глупца не сложно. Одним словом, съели. И понеслась жизнь, покатилась под откос. Вот и все. Дальше, как у всех, даже неинтересно рассказывать. И вот на сегодняшний день наш Львович вполне состоявшийся бомж, со всеми вытекающими последствиями. И если бы время вернуть вспять, во времена нашей живой молодости, не зная его, встретившись с ним у Вечного Огня, он бы нам поведал такую грустную историю своей жизни, что могли бы и мы в это поверить. <BR>- О молодости никогда не надо говорить в прошедшем времени. Будь оптимистом. Она вечно жива и похорон не заслуживает. Да ты посмотри на себя, что изменилось? Немного седых волос. Так вершины гор тоже покрыты снегом! Морщинки у глаз, и это ничего, тебе даже идет. Поэтому я предлагаю сегодня повторить когда-то нами содеянное. К огню, дружище, к огню! Призываю к встрече с прошлым, тем более что у нас теперь там все свои, - рассмеялся Максим. <BR>- Да, - с грустью ответил я, - но все равно, мне кажется, что нас уже там нет. Прошлое есть прошлое. Оно невозвратно. <BR>- Так то оно так. Но, представляешь, а вдруг нам повезет с Львовичем встретиться? Мне бы этого очень хотелось. Да и тебе, я уверен, будет интересно. Интересно, какие песни он сейчас поет?<BR>- Поверь, душевные, в стиле сентиментального блюза, но, отнюдь, не рок. На эти подвиги, наверное, он не способен, даже став бомжем. <BR>Вечером, уже в изрядном подпитии, мы отправились на поиски Юрия Львовича.<BR>- План таков. Сначала необходимо найти бомжа из этого района. Затем через него находим Одноногого, так как он своим изъяном более приметен. А потом, через Одноногого, выходим на Львовича, - высказал свое мнение я. <BR>Найти бомжа не составило больших трудов. К сожалению, в стране плодить их не разучились. Сначала он отпирался, что знает Одноногого, но когда перед ним мелькнуло пятьдесят рублей, спросил: <BR>- А не обманите?<BR>- Это аванс. Приведешь Одноногого, еще на пузырь вина получишь. И пусть не боится, плохого ему никто не сделает, - сказал я.<BR>- Ладно, ждите, я быстро.<BR>- Если совсем быстро, то добавим еще на пузырь.<BR>Это быстро сработало. Не прошло и пятнадцати минут, как к нам уже стало приближаться двое, один из которых был на костылях. <BR>- Ну, вот и я, - проворчал Одноногий. Чего надо? Говорить ничего не буду, пока на пару фляжек, как обещали, бабки не отслюнявите.<BR>Время его еще больше изменило, конечно, далеко не в лучшую сторону.<BR>Отсчитали деньги, успокоили народ.<BR>- Ну, что надо?<BR>- Ты журналиста в прошлом знаешь? Его Юрием Львовичем зовут. Не отпирайся, тебя с ним видели.<BR>- Журналюку? Да кто его не знает. А что?<BR>- Да так, встречу с ним организовать надо.<BR>- Можно, но за отдельную плату, - не растерялся Одноногий. <BR>- Ты приятель наглеть начинаешь, - вступил в разговор Максим. – Но ладно, черт с тобой, мы еще на пузырь добавим, но после того как ты его приведешь.<BR>- Ладно, договорились. Только не приведу, а вас самих к нему отведу. А ты беги за пойлом, не теряй времени, - обратился Одноногий к своему соратнику по горю. <BR>Идти с бомжем по улице в каком-то неизвестном направлении на глазах у всех было неловко. Но проблему решил сам Одноногий, видно догадался. <BR>- Я пойду впереди. Вы следуйте за мной.<BR>Начало темнеть. Прошли пару кварталов, после чего Одноногий остановился, дождался нас и сказал:<BR>- Ждите здесь, скоро вашего Журналюку приведу.<BR>- А если он не согласится? – спросил Максим.<BR>- Куда он денется.<BR>- А почему ты его не по имени называешь, а по профессии?<BR>- Да плевать мне на его профессию. Просто погоняло у него такое.<BR>- Да, - произнес я, после того как Одноногий ушел в подвал одного из домов, - видно Львовичу и здесь не сладко живется. Как-то даже жалко его.<BR>Ожидал услышать из уст Максима что-то такое: «Он сам себе все придумал», но прочитал в его глазах только грусть. Видно, молодость все же более безжалостна, а зрелость делает свое дело, приближая человека к добродетели. Конечно, если зрелость взращена добром. <BR>- Давай его к себе пригласим, накормим, напоим. Каким бы он ни был, а ведь из нашей среды.<BR>По молчанию Максима и слабому кивку головы я понял - он согласен.<BR>- Иди гнида. Тебя там ждут. Может, кончать будут, так хоть отмучаешься, - услышали мы издалека хриплый голос Одноногого. Впереди понуро и обречено плелся Юрий Львович.<BR>Что стало с Одноногим? То, что он постарел, это понятно. Но откуда взялась в нем это злость? В этой природе всегда из всех событий существует следствие. Зло не может породить добро, в большинстве случаев оно способно только на одно – воспроизведение аналога. Исключение – Прозрение.<BR>Чтобы снять страх Львовича перед неизведанностью, я громко сказал:<BR>- Иди Львович сюда, не бойся, тебя никто не обидит, здесь все свои!<BR>Львович подошел к нам, начал всматриваться в наши лица и, узнав, растеряно произнес:<BR>- А я вот это … рад, очень рад. Не ожидал… Как-то даже неудобно…<BR>- Не напрягайся Львович, просто поехали к нам. Поговорим, былые времена вспомним.<BR>- Не надо, наверное... Стыдно, - сбивчиво начал говорить Львович, но я уже вызывал такси по мобильному телефону.<BR>Такси быстро примчало нас домой. <BR>- Проходи Львович, чувствуй себя как дома, - пригласил я его в свою квартиру.<BR>- Как дома, - голосом грусти и одиночества повторил за мной Львович. – Я давно забыл, что это такое. Давно пропах подвальной сыростью. Даже как-то неудобно… Здесь так все чисто. Я не вписываюсь, наверное…<BR>- Не комплексуй и не думай об этом. Лучше давай за столом былое вспомним. Ведь и там было много хорошего, как, впрочем, во всем канувшем в небытие, - произнес я. Почему-то я уже не испытывал былой неприязни к этому человеку.<BR>- Львович, Вы как, сейчас Хайяма цитируете? – спросил Максим.<BR>- Я его теперь иначе воспринимать начал.<BR>- А как его еще можно воспринимать иначе? Вся истина в вине, вот и все. Другого не дано.<BR>- Да, это правда. Истина в вине. Только не в самом напитке, а в горечи за содеянное и утраченные годы. Наверное, и классик это имел в виду. По крайней мере, на закате лет своих. Не вино, а именно вину.<BR>Мы молчали и смотрели на Львовича такими глазами, как смотрит врач на обреченного пациента. Грусть и все. Озлобленность канула в прошлое.<BR>- Давай лучше, Львович, выпьем и вилками побрякаем, - прервал молчание я.<BR>У Львовича после выпитой рюмки оживился взгляд. <BR>- Я вам ребята, хочу продекламировать стих Хайяма.<BR>- Давай, это у тебя всегда получалось, - одобрил я его намерение. <BR>Львович, как-то торжественно окинул нас обоих взглядом и прочел:<BR><I>Я раскаянья полон на старости лет, <BR>Нет прощения мне, оправдания нет.<BR>Я безумец, не слушался Божьих велений,<BR>Делал все, чтобы только нарушить запрет. </I><BR>- Вот и все. Наверное, неправедно прожитые годы изменили и Хайяма.<BR>- Львович, ну как-то встрепенуться надо. Ведь гибнешь, - высказался я.<BR>- Нет, не гибну. Прозрение в нищете лучше, чем глупость в праздности. Конечно, жаль, что возврата в прошлое нет. Но ведь Безнаказанность исключает Прозрение. Я знаю одного Художника, который все же смог выбраться из этой живой могилы. Раньше, разочарованный своими творческими неудачами, все вино пил, да возле Вечного Огня грелся, а теперь в какой-то церкви послушником служит… Вроде, доброе дело делает, в тепле иконы рисует и церковь расписывает, и давно забыл, что такое голод. То есть, по-своему счастлив. Возможно не в той мере которой бы хотелось, но все же… Ведь никто и никогда не добился всего того, чего хотел. <BR>- А как звали того художника? – спросил до сих пор молчавший Максим.<BR>- А мы его так и звали – Художник. Меня ведь сейчас тоже зовут - Журналюк. А имя, тем более отчество, давно утеряно. <BR>Мы поняли, о каком художнике идет речь. Слава Богу, хоть кто-то выбрался из этой рутины. Даже на душе потеплело. <BR>- А ты сам зимой у Вечного Огня греешься? – неожиданно спросил я его.<BR>Тут Юрий Львович улыбнулся вымученной улыбкой и произнес:<BR>- Я помню наш спор о безысходности, о создавшихся обстоятельствах вокруг человека, о выработке мною мер по борьбе с паразитирующими бомжами. Все я помню парни. Поэтому и продекламировал вам стих Хайяма. В нем я свое настроение вам передал. Налейте лучше мне еще водки, если можно в стакан, и я пойду. Что нас теперь связывает? Воспоминания? Они бессмысленно волнуют только душу и не более того. А у Вечного Огня я, конечно, греюсь. Вся негативность, содеянная мною, стало моим проклятием и, в то же время, моим прозрением. Хоть в этом что-то хорошее есть. Эх, вернуться бы в прошлое. По заслугам оценить все недооцененное. Но так не бывает. И остается только грусть по утраченному. Пойду я, мужики. <BR>На наши уговоры еще остаться Львович отказался. Единственное, что мы смогли для него сделать, уговорили принять от нас немного денег. Больше Львовича я не видел и о его судьбе остается только догадываться. <BR>Через пару дней уехал и Максим. Иногда созваниваемся, но все реже и реже. <BR>Недавно Вечный Огонь реконструировали. Раздвинули гранитное пространство, разбили вокруг цветник. Почему-то каждый раз, проходя мимо него, вспоминаются редакция, бомжи, Юрий Львович и на меня обрушивается грусть.<BR>Грусть за павших в боях солдат, которые не по свой воле так и не воспользовались правом на жизнь. Грусть за обездоленных людей, людей без пристанища, которых этот Огонь согревает в холода. <BR>Грусть оттого, что вокруг так много безучастия и жестокости. И вообще, просто грусть…</P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?60881'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]