Юбилей : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/37859/index.shtml'>Сюньков Геннадий</a></h1> <span class="date"><span>01 июля 2010 08:06</span></span> <h3><i>Автор:</i> Геннадий Сюньков (г. Самара)</h3> <h2>Юбилей </h2> <P>Середа не рассчитал, замешкался, и хлынувшая в автобус у Ханского дворца толпа оттеснила его назад, внутрь салона. Он, приподняв набитую провизией сумку над головой, пытаясь противостоять напору людской массы, крикнул: «Куда вы лезете? Дайте выйти!» Но втиснувшиеся в салон расступались неохотно, а с задней площадки, куда метнулся незадачливый пассажир, послышались ехидные голоса: «Что, заснул, дед!», «Да нет, он молодость вспомнил».</P> <P>- Молодость! – ворчал Степан Петрович, кое-как всё-таки вырвавшись из плотной стены распаренных зноем тел и на ходу заправляя в брюки вывернутую из-под ремня рубаху. – Тебе бы, щенку, такую молодость, как у меня, небось, зарекся бы вспоминать. Но случайно услышанные в автобусе слова неожиданно застряли в сознании. И уже свернув от центральной улицы в тихий переулок, где сплошные стены давних татарских построек образовывали причудливый лабиринт, из которого незнакомому человеку трудно выбраться, Середа сердито повторил вслух: «Молодость, едри её корень…» </P> <P>И потом, когда он, захлопнув за собой калитку, словно бы отрезал себя от внешнего мира тишиной своего ухоженного зеленого дворика, выстрелившая в него фраза снова попала в цель. Вытряхнув из сумки на стол всё, чем удалось запастись в гастрономе, Степан Петрович будто бы и вовсе позабыл, ради чего он мотался по жаре этакую даль. Однако вспомнил, что решил, было, сделать небольшой праздник по случаю собственного семидесятилетия. Он запамятовал об этой дате, но включил утром радио, а оттуда голосом Левитана: «Германские войска вероломно без объявления войны…» Ну, ясно, какой сегодня день. 22 июня. В этот день в девятнадцатом году он и родился. </P> <P>Ох ты, ёлки зеленые, ведь в аккурат семьдесят лет ему! Круглая дата. Грех не отметить. И хотя Середа не помнил, когда он в последний раз праздновал свой день рождения, ему вдруг захотелось, чтобы этот круглый юбилей был у него на особицу – веселым, шумным, многолюдным. Затем, собственно, и поехал в центральный гастроном, чтобы было чем гостей попотчевать. Думал по такому случаю соседей позвать, да теперь вот расхотелось - после стычки в автобусе, после попреков старостью, после напоминания о загубленной молодости. Хотя кто знает, кроме него самого, что не только юность, но и вся-то жизнь, почитай, под откос пошла. С того самого военного года. </P> <P>«Я, гражданин СССР, ясно и глубоко понимаю всю серьезность Великой Отечественной войны», - всплыли в памяти Степана Петровича слова присяги, которую он принимал в партизанском отряде. Выходит, врал. Себе врал. Только сегодня до него доходит вся серьезность того, в чем ему довелось участвовать в молодые годы. Где тогда было понять, как всё это может обернуться. Легко тогда было повторять вместе со всеми: «Клянусь быть честным, преданным нашей матери Родине и до последнего дыхания с достоинством и мужеством защищать её свободу и священную независимость. Клянусь, что никакая пытка не сломит моего духа, что никогда не выдам ни тайны отряда, ни тайны моей Родины». Красивая была клятва. Сколько лет прошумело, а Середа до сих пор помнит её. </P> <P>Степан Петрович вспомнил себя молодого, сильного. Любо ему было тогда стоять в строю с боевым оружием, из которого вскоре предстояло бить ненавистного врага, оттого, видно, он плохо вслушивался в то, что говорил командир отряда, будто боевую деятельность придется вести в исключительно трудных условиях, ибо в зоне действия отряда наблюдается большая концентрация немецких войск. Особую опасность, по мнению командира, представляли полицейские формирования и местные националисты, хорошо знающие местность. </P> <P>Да, недооценил тогда Стёпка Середа всей суровой правдивости этого предупреждения. Ему-то тогда казалось, что мало кто знает окрестные леса так, как он. Разве могут тягаться с их дерзким, маневренным отрядом, в котором все бойцы из местных жителей, исходивших тут каждый овраг и лощинку, какие-то там каратели. Пусть попробуют сунуться! И закадычный Стёпкин дружок Энвер Галеев не склонен был преувеличивать опасность.</P> <P>«Утечем, как вода меж пальцев», - сказал он Стёпке, когда, заложив под рельс мину, они нарвались на патрульный отряд, охранявший железную дорогу. Но утечь не удалось. Заметив в пятне света от догорающей ракеты убегающих к лесу партизан, немцы выслали им наперерез несколько автоматчиков на мотоциклах. Автоматные очереди, отсекающие подрывников от спасительной лесной гряды, зажали их в кольцо и вынудили принять бой. Какой там мог быть бой, если одна винтовка на двоих, да и патронов в обойме всего пять. </P> <P>«Энвер, беги! – крикнул товарищу Середа. – Я их задержу». Он прицелился в возникший на мутном фоне рассветного мартовского неба силуэт и нажал на спуск. Раздался звон стекла. Колыхавшийся в туманном облаке луч мотоциклетной фары потух, но силуэт продолжал расти, неумолимо приближаясь и рассыпая над головой просвистывающие стремительными стайками пули коротких автоматных очередей. Вот уже мотоцикл совсем рядом. Уже можно различить сосредоточенное лицо водителя с надвинутой до глаз глубокой каской. А вот и другой, тот самый, что, вцепившись в рожок шмайссера, посылает очередь в белесую тьму.</P> <P>Степан присел, приложился к винтовке щекой и послал пулю, целя чуть выше на короткое время вспыхивающего автоматного ствола, и ещё раз выстрелил. На сей раз выстрел был точен. Звякнул о жесть коляски выпущенный из ослабевших рук автомат, а фашист ткнулся головой в бок водителя. И в это время мотоцикл передним колесом ударил в грудь не успевшего отскочить Середу. Хрустнула правая рука с зажатой в ней винтовкой, перед глазами от резкой боли сверкнула молния, но, опрокинутый на спину, Степан еще силился добраться скрюченными пальцами левой руки до тёмного пятна головы склонившегося над ним врага. Удар кованым сапогом в лицо вышиб у него сознание.</P> <P>Очнулся Степан от грохота открывающейся двери. В подвал, где он валялся на полу, втолкнули ещё кого-то. Присмотревшись, Середа узнал Энвера.</P> <P>- Э-э, - выдохнул Степан, пытаясь сказать хоть что-нибудь другу, но распухший язык не повиновался. Однако Энвер услышал его и сумел разглядеть в густом мраке каменного подземелья. </P> <P>- Стёпа, ты? – схватил он друга за перебитую руку, отчего тот дико закричал и едва снова не потерял сознание. Энвер, сообразив, что Степан ранен, осторожно сел рядом и, сжав голову руками, выговорил со злой безнадежностью: - Всё, крышка нам. </P> <P>Больше они не произнесли ни слова. Энвер ощупал холодные шершавые камни стен, попробовал расшатать свод. Подвал, облицованный серым плитняком ещё, может, во времена древних тавров, приобрел с веками прочность монолитной породы. Отсюда не убежишь. Остается ждать своей участи. Их вывели из подвала, когда совсем рассвело. День обещал быть теплым, и возле дома, куда, подталкивая в спины, погнали пленников конвоиры, совсем как в мирной жизни, не спеша, прогуливался петух. А по черепичной крыше, ломая острые когти, невозмутимо подкрадывался к воробью, подрагивая гибким позвоночником, отощавший за время своих весенних гулянок серый кот. Пахло мокрой прелой листвой, влажной землей, кислым дымом сырых дров. Словно не было на свете ни войны, ни ночных перестрелок, ни свиста пуль над головой.</P> <P>Середа запомнил тот день на всю жизнь. Да и как забыть, если он, можно сказать, тогда заново родился. По всем статьям конец ему был предначертан. Возможность уцелеть была нулевая, поскольку нарвался он на карателей. Положив Степана на скамейку посреди двора, его прикрутили к ней веревкой и секли конской плетью до тех пор, пока он не терял сознание. Едва подавал признаки жизни, как экзекуция начиналась снова. Тело мученика превратилось в один исполосованный кусок мяса. В висках стучало, точно поезд на стыках рельсов. Губы судорожно, как у выброшенной из воды рыбы, хватали прохладные струйки весеннего ветерка. Пить хотелось невыносимо.</P> <P>Удивительно, но у перемолотого, словно в мясорубке, Степана не возникло в те минуты желания взмолиться, чтобы каратели облегчили его страдания и пристрелили. Хотелось жить, всё вытерпеть, освободиться от пут, уползти куда-нибудь в овраг, отлежаться, набраться сил и, пусть калекой с беспомощной рукой, но жить. Особенно остро почувствовал он жажду жизни, когда увидел в углу двора группу карателей и среди них Энвера с карабином в руках. «Всё! Эти не угрохали, так свой не промахнется». И верно, с ним решили кончать. Вислоусый каратель ножом перерезал веревки и, взяв Степана за волосы, встряхнул его с вялой руганью:</P> <P>- Вставай, чего разлегся, капец тебе делать будем.</P> <P>Теперь у Середы было только одно желание: во что бы то ни стало удержаться на ногах, чтобы не прикончили на месте. И он из последних сил, тяжело переступая непослушными ногами, двинулся к калитке. Далеко идти не пришлось. Каратели завели его за угол, и поставили у низкой, без единого окна стены дома лицом к простирающемуся до самого леса пустырю. </P> <P>- Так вот где, значит, доведется смерть принять, - промелькнула горькая мысль. – Нечего надеяться, что в последний момент из неволи вызволят партизаны. Это только в песне хорошо кончается: на помощь спешат комсомольцы-орлята. Где они теперь, орлята? Вон один из них целится своему другу в лоб. Нашел общий язык со своими соплеменниками из отряда карателей. Теперь, знамо дело, выслужиться хочет. Даже через столько лет холодок пробегает по спине, как вспомнишь те мгновения, когда смерть смотрела в лицо черным своим зрачком. А тогда…</P> <P>У Энвера в карабине был только один патрон. Может быть, поэтому он так долго целился в своего закадычного друга. О чем он тогда думал, не суждено узнать Степану. Он в тот момент только на минуту закрыл глаза, а когда открыл, услышав звук выстрела, но толчка от пули не почувствовав, то увидел на грязной траве пустыря тело корчившегося в предсмертных судорогах Энвера. Из пробитого черепа струей хлестала черная кровь. Не промахнулся друг, только выбрал другую мишень.</P> <P>Каратели сгрудились возле трупа партизана, вырвали из его ещё теплых рук пустой карабин и с разноязыкой руганью потянулись во двор, словно забыв про стоявшего возле стены в ожидании своей участи Степана. Через несколько минут томительного ожидания Середа услышал скрип колес, и из-за угла показалась морда лошади, с храпом, резко отпрянувшей от окровавленного трупа.</P> <P>- Тпру, проклятая! – крикнул, натягивая вожжи, возница и, соскочив с повозки, взял лошадь под уздцы. </P> <P>Середа исхлестанной спиной сполз по шершавой стене в ржавую грязь. Замутненным взглядом он видел, как кряжистый возчик подтащил за ноги труп к повозке и по-мужицки сноровисто взвалил на неё, словно всю жизнь только этим и занимался. Потом повернулся к Степану и, прищурившись, озадаченно почесал затылок. Но раздумывал недолго. Так же деловито прошлепал по скользкой грязи к вжавшемуся в землю Середе и ткнул его в бок кнутовищем.</P> <P>- Живой? – услышав стон, с удивлением осведомился он. – Ничего, пока доедем, мертвым будешь. С такой-то раной ты, брат, не жилец. Нет, не жилец.</P> <P>С той же деловитой сноровистостью он приподнял обмякшее тело Середы и бросил его сверху на распростертый труп. Они лежали теперь лицом к лицу, если можно назвать лицами в кровь разбитое кованым сапогом Степаново и перекошенное спазмом, с черной обожженной дырой от вошедшей в нёбо пули – Энверово. Вот и отправились они в последнее свое путешествие к какой-нибудь заросшей яме, куда их свалит этот хозяйственный мужичок, и для очистки совести чуть прикопав раскисшей под весенним солнцем землей, оставит лежать в безымянной могиле. </P> <P>Отъехав от села с полверсты, мужик остановил лошадь и стал осматриваться по сторонам, очевидно, подыскивая подходящее местечко, где можно было бы справить возложенную на него карателями неприятную обязанность. Достав из кармана кисет, он свернул цигарку, закурил и медленным шагом направился в лощину. Сердце Степана замерло. Эх, если бы на месте этой клячи был добрый конь, стегнул бы его вожжой по крупу – и поминай, как звали. Но на этой доходяге далеко не ускачешь.</P> <P>Середа покорно стал ждать возвращения возницы. Он попытался приподнять тяжелую голову, но перед глазами поплыли черные круги, и Степан снова впал в забытье. Он не слышал, как вернулся возница, как развернул повозку с дороги и отъехал прямо по крутому каменному взгорку к облюбованной им глубокой рытвине, где вполне можно было уместить двух мертвых партизан.</P> <P>- Не скончался ещё? – удивился мужик, заметив, что Степан подает признаки жизни. – Вот незадача. Что же мне с тобой делать? Тут, брат, такое дело. Не схорони я тебя, меня самого в этой яме зароют. Так что извиняй, браток, я тебя прикопаю землицей. Сумеешь выбраться, твое счастье.</P> <P>Знал бы он, какое будет Степаново счастье. Крепко хотелось тому жить, отняла у него лютую боль весенняя землица, и, дождавшись темноты, выцарапался он из своей вовсе не по обычаю, непрочно сотворенной мужиком могилки. Час, а то и два лежал, ловя ртом струи мелкого мартовского дождика, потом приподнялся и на коленях пополз к лесу. Рассвет застал его в кустах тальника возле мелкой речушки. Там он и дождался следующей ночи. </P> <P>В своем ненадежном укрытии Степан кое-как перевязал лоскутом нательной рубахи безжизненно повисшую руку, пошевелил непослушным языком и, надергав жесткой осоки, пожевал её вяжущих белых корней, утоляя голод. Его била знобкая дрожь. Боясь, что кашель кто-нибудь услышит, Степан зажимал рот ладонью, ощущая при этом во всем гудящем от побоев теле тупую жуткую боль.</P> <P>В сумерках он уже отыскал в траве на берегу кривую палку, вполне пригодную, чтобы послужить костылем, и уж собирался продолжить путь, но не довелось. Степана разыскал его могильщик. Как ни берегся Степан от чужого глаза, но недалеко отполз он от своей могилы, чтобы его нельзя было найти. Видя, что Середа, сжав в руке костыль, приготовился защищаться, мужик поднес палец ко рту, предупреждая о необходимости молчания.</P> <P>- Не умер, значит, - тихо, со своим обычным удивлением в голосе проговорил он. - Крепкий ты, однако. Ну, полежи, полежи. Как совсем стемнеет, определю тебя в одно место. </P> <P>И Степан доверился этому человеку. Целых три месяца провел он в закутке рядом с пугливыми овцами, пока, наконец, не понял, что пора ему благодарить спасителя за добрый прием. Когда он сообщил о своем решении хозяину, тот согласился.</P> <P>- Уходить, конечно, надо. Рука вон, гляди, зажила, пальцы шевелятся. Постепенно разработаешь. На живом теле все заживет. Только, слышь, базы партизанские ещё в марте немцы разгромили. Где теперь партизаны обретаются, не знаю. Поговаривали, возле Бия-Сала была какая-то заварушка. В те края тебе надо путь держать. Оружия дать не могу. Возьми вот вилы-тройчатки. Всё какая ни есть оборона.</P> <P>Пожал на прощанье Степан руку своему спасителю и короткой летней ночью ушел в лес. Три дня он сторожко крался к тем местам, где, по его разумению, должны стоять лагерем партизаны, на четвертый услышал из-за дубового ствола окрик:</P> <P>- Стой! Кто идет?</P> <P>- Свои! – радостно вскричал Середа и с поднятыми руками вышел из-за кустов на открытое место.</P> <P>- Ты меня за идиота не считай. Я знаешь, сколько вашего брата расколол! Похитрее тебя были. Где они теперь? Кто на Колыме, а кто и в сырой землице, - так закончил допрос Степана начальник особого отдела отряда, в расположение которого вышел Середа. – Чтобы тебя каратели живым отпустили, это, знаешь ли, надо заслужить. Посидишь пока под охраной. Проверим. Узнаем, как всё было на самом деле, тогда и решим, что с тобой делать. </P> <P>Неизвестно, какое бы вынес решение особист, да не пришлось ему этого делать. Среди ночи, сняв боевое охранение, каратели почти полностью истребили немногочисленный партизанский отряд. Спастись удалось немногим. Отстреливаясь, они ушли глубже в лес. В одной из землянок они обнаружили арестованного Середу. </P> <P>- Где-то я тебя, парень, видел, - сказал командир отряда карателей, когда к нему привели Степана. – Не встречались ли мы с тобой на узенькой дорожке? Нет? Ну, рассказывай, за что ты к партизанам в немилость попал. Мародёрствовал, небось? Так мы за это тоже расстреливаем. Пощады не жди. Чего молчишь, язык отсох, что ли?</P> <P>Не думал, не гадал Середа, что судьба выкинет с ним такую шутку. Шел к партизанам, попал к карателям. Надо как-то изворачиваться, ведь эти головорезы коротки на расправу. Он это испытал на собственной шкуре.</P> <P>- По мобилизации меня против воли в отряд направили, - принялся он врать. – Думаю, представится удобный случай, удеру к вам. В бою у Бия-Сала решил смыться, но за мной слежка была. Не удалось уйти. Поймали, приговорили к расстрелу. Но тут – вы…</P> <P>- Да, умеешь врать, - усмехнулся каратель. – Ну, дам я тебе винтовку, в кого стрелять будешь?</P> <P>- В партизан, конечно, - торопливо заверил Середа. – Я же говорю: к вам хотел перейти. Не успел.</P> <P>- Допустим, я тебе поверил. Бери винтовку и добей раненого партизана. Вон он лежит. Чего ему мучиться, всё равно не жилец - пуля в кишках. Ахмет, дай ему свою винтовку.</P> <P>Ахмет нехотя снял с плеча винтовку и протянул Степану. «Известный прием, - мелькнула у Середы мысль. – Так же они поступили с Энвером. Ну что ж, придется последовать его примеру». Дрогнувшей рукой он взял винтовку, отметив про себя, что у Энвера в сходной ситуации были все-таки бесспорные преимущества. Пустить пулю себе в рот из карабина значительно проще, чем из винтовки, из которой, как ни старайся, а без посторонней помощи ничего не выйдет. </P> <P>Что же делать? Неужто придется в своего стрелять? Тогда всё, конец. К своим возврата не будет. А не выстрелишь, в тебя выстрелят. Прав был его могильщик. Тут своя рубаха ближе к телу. Но стрелять ему не пришлось. Ахмет, повернув на бок лежащего под деревом партизана, сказал удовлетворенно: </P> <P>- Не нада пуля тратить. Сам подох.</P> <P>- Ну и что с того, что подох? - выругал Ахмета командир. - Нам этого хлюста надо было проверить, а ты сунулся. Следи теперь за ним. Проворонишь, шкуру спущу.</P> <P>Так оказался Степан в отряде карателей. Конечно же, проворонил его Ахмет. Более того, напоролся на те самые вилы-тройчатки, которые позволили взять Середе каратели, не доверяя более серьезного оружия. В селе, куда они вернулись после боя, командир построил отряд и, соответственно заслугам, принялся раздавать награды и подарки из тех трофеев, что были найдены в карманах убитых партизан: часы, портсигары, бритвенные приборы, ножи.</P> <P>Это событие запечатлел отрядный фотограф. Когда в сорок четвертом скрывавшийся в лесах после побега от карателей Середа вышел навстречу советским войскам, ему показали эти снимки. Он там стоял с самого краю. С вилами. Однако это дела не меняло, поскольку сам факт его присутствия в банде удостоверялся документально. К тому же, нашлись свидетели, видевшие, как Середа ехал по селу в одной повозке со свирепым карателем Ахметом. Позже и в партизанских документах обнаружились протоколы допроса Середы, составленные как раз перед тем, как нагрянуть на партизан отряду карателей. Ясное дело, кто навел.</P> <P>По всем статьям Степану грозила «вышка», но сжалился над ним особист, отправил в штрафбат. Славно повоевал Середа: дважды был ранен, последний раз уже в Померании, через месяц после того, как весь мир узнал об окончании войны. Подлечился солдат, а тут новая война. С японцами. Ещё и там успел повоевать. И только когда квантунская армия сдалась, вызвали Середу в штаб, а там его уже двое автоматчиков дожидаются. Разбирались с ним недолго. Попал он в лагерь не так далеко от тех мест, где воевал. </P> <P>В пятьдесят третьем после смерти Сталина выпустили Степана по амнистии. Но лучше бы уж не выпускали. Лагерная жизнь, где каждый день нужно было бороться за существование и постоянно быть готовым к смерти, подорвали его силы, изломали психику. Недолго проходил на воле Середа. Ударил бригадира, обозвавшего его лагерным придурком, да так крепко приложился, что обеспечил тому инвалидность, ну и загремел опять на восемь лет. Пришлось трубить от звонка до звонка. Так потом и повелось. Год на воле - пять в тюрьме. </P> <P>Теперь уже лет десять, как Степан на свободе. Надо думать, до конца, поскольку спиртного в рот не берет. Даже сегодня, в день юбилея, он накупил только съестного: килек в томате, плавленых сырков «Дружба», булочек с марципаном и даже кофейный кекс. Давно не бывало у него на столе такой роскоши. Сейчас пойдет Степан Петрович по соседям, пригласит их в свою чистенькую холостяцкую халупу. Посидят, поговорят, молодость вспомнят. У них-то она, может, и была. Или тоже не было?</P> <P> </P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?60991'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]