Река времён : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39037/index.shtml'>Евгений Астахов</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/61047/ИЛ145.jpg" width="145" height="113" alt="Река времён "></a> <span class="date"><span>05 июля 2010 07:10</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Астахов (г. Самара) </h3> <h2>Река времён </h2> <P><B>Книга четвёртая </B></P> <P><B>«Большая» война</B></P> <P><STRONG>Начало и конец</STRONG></P> <P><STRONG>Последние полтора года войны </STRONG></P> <P><STRONG>Пять судеб моих друзей – завершение темы </STRONG></P> <P><B>Иван Чернец-Арсентьев – возвращение с войны</B></P> <P>Для Ивана Чернеца – война не окончилась, она оборвалась. В считанные минуты. За месяц с небольшим до Победы…</P> <P>В День Красной Армии, 23 февраля 1945 года, председатель Президиума Верховного Совета РСФСР Шверник, как принято – от имени Партии и Правительства вручил в Кремле гвардии капитану Чернецу Золотую Звезду Героя Советского Союза. И пожелал дальнейших боевых успехов.</P> <P>Наградили Ивана не за какой-то определённый подвиг, а за всё вместе взятое, за все без малого четыре года войны, за сто шестьдесят восемь боевых вылетов, за все ранения, контузии и увечья двадцатичетырёхлетнего летчика-штурмовика. Похороненного в сорок втором и восставшего из мёртвых.<A title="" href="#_ftn1" name=_ftnref1>1</A></P> <P>Вернувшись в полк, отметил событие по полной гвардейской раскладке.</P> <P>– Ну как там столица, Ваня?</P> <P>– Живёт столица, не тушуется.</P> <P>– В Кремле Сталина, часом, не видел?</P> <P>– Нет. Только Шверника.</P> <P>– И что он?</P> <P>– Да ничего. Вручил награду, поздравил заодно с Днём Красной Армии, и точка на том…</P> <P>Вскоре пришёл приказ: Чернецу вместе с несколькими летчиками надлежало отправиться в Куйбышев, на авиационный завод получать новые ИЛы для своей эскадрильи.</P> <P>Такая командировка всегда – подарок. На недельку оторваться от изматывающих фронтовых будней, подышать немного воздухом позабытой мирной жизни. И, чего там греха таить, гульнуть в ресторане, отвести душеньку. Денег хватает, чего им в планшетках пылиться без дела.</P> <P>Гульнуть Иван умел, широко и со вкусом.</P> <P>В ресторане в тот злополучный вечер не протолкнуться было. Громкие голоса, оркестр, заглушавший певицу, снующие официантки. Администратор зала едва отыскала свободные места, пришлось немного потеснить успевшую изрядно набраться компанию парней.</P> <P>– Чего раскрылечились? – без особых церемоний сказала она им. – Ужмитесь маленько! Надо иметь уважение к фронтовикам. Тем более, к Герою Советского Союза.</P> <P>– А у нас тут, сама знаешь, тот герой, у кого хрен горой.</P> <P>– Уймись!..</P> <P>С этого всё и началось. Соседи по столику принялись цепляться к Ивану. Обстановка постепенно накалялась.</P> <P>– Глядь, кореши, звёздочка-то ничего! С её фиксы мировые получатся.</P> <P>– Ага! Отдашь по-хорошему или сами сымем?</P> <P>– Попробуйте!..</P> <P>– Не связывайтесь с ними, – шепнула Чернецу официантка. –</P> <P>Это блатные…</P> <P>Сказанное только подлило масла в огонь. Спасовать перед шпаной?! За плечами Чернеца стояла не только война, но и Одесская мореходка, в которой учился до ухода в армию летом сорок первого. Тоже неплохая школа, воспитавшая крепкий характер и умение постоять за себя.</P> <P>Блатных было человек пять, да и в зале могли находиться их дружки-приятели. Публика в ресторане вообще подобралась аховая.</P> <P>– Прикройте меня со спины, ребята, – сказал Чернец своим товарищам. – Я – за ведущего. Сейчас они у меня схлопочут по фиксам!..</P> <P>Блатные полезли на него скопом. Блеснуло лезвие ножа. Иван успел отбить его левой рукой, а правой расстегнул кобуру, нащупал рукоятку пистолета. Мелькнула мысль: глупо в конце войны погибнуть от финки бандита.</P> <P>Ещё один сунулся с ножом. Надо было что-то предпринимать, пока не поздно.</P> <P>Иван дважды выстрелил поверх голов наседавших на него блатяг. Бросившаяся оттаскивать их официантка уронила поднос, схватилась за скатерть, и сползла вместе с нею на пол. Посыпались со звоном стаканы и тарелки.</P> <P>Каким образом она подвернулась под пулю?! Может, та срикошетила?..</P> <P>– Рвём когти, братва, мокруха тут! – крикнул кто-то из блатных. – Счас лягавые набегут!..</P> <P>Чернеца осудили на семь лет за превышение предела необходимой обороны, в результате чего погибла официантка. По логике наших законов, действовавших до самого последнего времени, если на тебя нападают с ножом, то отбивайся тоже ножом, а применишь что-нибудь посерьёзнее, окажешься за решёткой.</P> <P>Срок был условный, не так, вроде, и сурово, когда б не вторая часть приговора, по которой Чернец увольнялся из армии и лишался всех боевых наград: Золотой Звезды, орденов, медалей.<A title="" href="#_ftn2" name=_ftnref2>1</A></P> <P>Получилось страшнее любой тюрьмы, любой штрафной роты! Чернеца лишили его боевого прошлого, четыре года вычеркнули из биографии, будто не было их, не участвовал он ни в какой войне, неизвестно, где находился всё это время. Простреленный, битый, обгоревший – это ничего теперь не стоило, никого не интересовало. Это отныне только его, сугубо личные воспоминания.</P> <P>Всё у него отняли. Ни дома нет, ни друзей, ни знакомых. Один он в чужом городе, на пороге своего двадцатипятилетия.</P> <P>И не только в городе – во всём белом свете. Родители давно умерли, единственный брат погиб на фронте.</P> <P>Любой другой сломался бы. Запил, махнув на себя рукой. Скольких таких, выброшенных за борт жизни войной, пришлось мне повидать. Не счесть!</P> <P>Чернец не пополнил их ряды. Пошёл устраиваться на завод, на Четвёртый подшипниковый. Работал с каким-то остервенением, чтобы ни о чём, кроме заводских дел не думать, не вспоминать, не возвращаться мыслями к тому вечеру в ресторане, к официантке в белом фартучке и наколке, неподвижно лежащей на полу…</P> <P>Прошёл год с небольшим, и Чернец задумал написать о своих боевых друзьях, об однополчанах, о суровом небе, которого его лишили вместе со всем остальным. Кроме памяти о пережитом, которую, пока жив, никакой работой не погасишь.</P> <P>Вначале о книге и не думалось. Какая там книга? Просто – ни на что не претендующие заметки, как бы дневник, написанный задним числом. Для себя. Только для себя…</P> <P>Вечерами, вернувшись домой, доставал из ящика стола стопку исписанных листов и включал лампу. Начиналась вторая жизнь мастера сепараторного цеха Чернеца. Никому не известная, трудная жизнь.</P> <P>Вновь поднимались в дымное небо эскадрильи штурмовиков, и вслед за ними со станции наведения летели в эфир прерывистые голоса:</P> <P>– Алло! «Горбатые»!.. Цель у восточной оконечности поселка… Ориентир – водокачка…</P> <P>Коротко рявкнув, неслись к земле «эрэсы», сверлили воздух пулеметные очереди, оставляя за собой расползающиеся хвосты трасс, и земля вновь покрывалась красными гвоздиками разрывов. Вновь сжимала сердце шершавая лапа боли, а за тихим ночным окном начинали плясать стремительные языки злого пламени.</P> <P>Он подходил к окну, толкал ладонями створки. Над Волгой, разбуженная буксирными голосами, нехотя поднималась заря. А город ещё спал. Вдоль трамвайных путей ветер гнал белые облака тополиного пуха.</P> <P>Через три часа начнётся смена. Чернец, не раздеваясь, бросался на диван, и тонконогий будильник начинал отсчитывать минуты и секунды, оставленные для сна.</P> <P>Он ничего не умел делать в полсилы. Ни воевать, ни любить, ни ненавидеть. Ему нравился этот волжский город, по-рабочему бесхитростный и прямой. Он ненавидел только провинцию, безжалостную и равнодушную, испокон века ютившуюся в старой купеческой Самаре. Ни революции, ни войны, ни прочие социальные потрясения ничего не изменили в сути этого живучего явления. Оно способно к мимикрии и поэтому непобедимо.</P> <P>Герои Чернеца-Арсентьева никогда не бывали прописаны в провинции. Смелые, весёлые люди, очарованные жизнью, совсем не безмятежной и лёгкой и, на первый взгляд, не такой уж красивой, они не умещались в тесные, тусклые рамки провинциального прозябания.</P> <P>Иван писал о своих товарищах по оружию, товарищах по военному небу. Как на поверке проходили они перед его мысленным взором, единым строем, и живые, и не вернувшиеся с войны. О каждом из них необходимо рассказать людям. О том, как неприветливым утром сорок второго года пробирался горными тропами летчик Михаил Ворожбиев, срезанный «мессером» возле Ардона. Шел с выбитым глазом, размазывая по щеке сукровицу. Наткнувшись на немецкий секрет, молча схватил часового за горло и задушил его. Подобрав упавший автомат, пошел дальше, вслед за ползущим из лощин туманом. Шел два дня, прижав ладонь к пустой глазнице. На третий добрался до своих и продолжил воевать. Он летал всю войну и еще десять лет после её окончания.</P> <P>Я хорошо знал Михаила Прокопьевича. Тот жил в Москве, неподалеку от стадиона «Динамо», Иван познакомил нас.</P> <P>Нет, такие люди не бывают прописаны в провинции. Даже если и живут в маленьких, затерянных в глубине России городках. Провинция – она совсем другая, и Чернец хорошо знал это. И ненавидел, как ненавидит ее всякий веселый, смелый и талантливый человек.</P> <P>– Какой-то там заводской мастер пишет книгу. Боже мой, да что он может написать?.. – Шелестела недобрым голосом пустоглазая провинция. – Ничего у него не получится. Не может получиться!..</P> <P>Однажды, в самом начале войны, Чернеца ранили в воздухе. Осколки разорвали лицо. Кровь била тонкими, пульсирующими струйками, и стеклянный колпак кабины стал от этого мутно-красным. И небо стало красным, и плывущая внизу земля. Как хотелось ему тогда бросить штурвал, закрыть глаза и провалиться в небытие. Но он продолжал лететь, бормоча сквозь стиснутые зубы:</P> <P>– Тихо, Иван! Без паники, Иван! Надо дотянуть, несмотря ни на что!..</P> <P>Несмотря ни на что… Чернец перенёс эту жестокую фразу военной поры в мирную жизнь. Он работал, он писал по ночам, и верил в себя и в своё трудное призвание. Несмотря ни на что!</P> <P>Вышел в свет первый роман. Иван назвал его «Суровый воздух».</P> <P>– Первая книга – это ещё ни о чём не говорит. Посмотрим, напишет ли он вторую, – продолжало шелестеть вокруг.</P> <P>Чернец-Арсентьев написал. И вторую, и третью, и десятую. Заочно окончил Литературный институт, что было чертовски тяжеко – делить сутки на четыре неравные части: цех, письменный стол, толстые тома по истории литературы и немного сна под металлическим надзором тонконогого будильника. Но ведь надо не забывать, что вокруг тебя жизнь, та самая, красотой которой не перестает удивляться человек. Если душа его не прописана в провинции.</P> <P>Подвиг продолжался. За него не дают боевых наград. Но он от этого не перестает быть подвигом.</P> <P>* * * </P> <P>Неизвестный художник из фронтовой газеты написал маслом очень удачный портрет Чернеца. Сразу после того, как тот вернулся из Москвы с Золотой Звездой. Словно живой на нём Иван – с поблескивающими, похожими на черносливины, бедовыми глазами, с орденами и медалями во всю грудь, с жёлтыми и красными ленточками нашивок в память о полученных ранениях.</P> <P>Впервые я увидел этот портрет в маленькой комнатёнке, которую Арсентьев снимал у хозяйки на Арцыбушевской улице в Куйбышеве. Примечательное то было жилище. Старинный, невероятной просто ширины диван – «ложе для любовных утех», так называл его Иван. У окна заваленный книгами и рукописями стол с пишущей машинкой «Империал» на нём, такой же древней, как и диван, два стула и стенной шкаф. Ничего больше в комнатке не помещалось. Единственным её украшением являлся портрет хозяина этого холостяцкого прибежища. Неумелой рукой, неточно подобранной под цвет кителя краской, Иван загрунтовал свидетельства его былого мужества и отваги. Не хотел смотреть на то, чего лишён был навсегда по приговору суда. Тем паче, не желал, чтоб смотрели другие, и задавали бы потом ранящие душу вопросы. Нет ничего у бывшего лётчика-штурмовика Чернеца; даже медаль «За Победу над Германией» не дали, посчитав, что она попадает под действие приговора о лишении боевых наград.</P> <P>На нет и суда нет. И он убрал с глаз своё военное прошлое, почти на четверть века укрыл его под толстым слоем масляной краски…<A title="" href="#_ftn3" name=_ftnref3>1</A></P> <P>Прошло двадцать три года. И вот мы сидим вдвоём с Иваном в его московской квартире. Уже поздно, на дворе глубокая ночь.</P> <P>За окном утихомирился ветер, и крупный задумчивый снег не спеша опускается на очерченные фонарями жёлтые посадочные площадки.</P> <P>– Надень-ка пиджак, – прошу я его.</P> <P>– Зачем?</P> <P>– Так надо… И прикрепи к лацканам всё! И медали, и ордена, и большую, серебряную звезду солдатской Славы. И маленькую – золотую.</P> <P>Мешкая обгоревшей рукой, он будет долго крепить к пиджаку колодки. Тихо звякнут ордена, качнувшись, замрут под Золотой Звездой.</P> <P>Он будет посмеиваться и называть меня сентиментальным чудаком. Но я-то знаю – Иван просто хочет скрыть охватившее его волнение. И делаю вид, что не понял этого. А он прикидывается, что поверил мне…</P> <P><BR clear=all> <HR align=left width="33%" SIZE=1> </P> <DIV> <DIV id=ftn1> <P><A title="" href="#_ftnref1" name=_ftn1>1</A> На Ивана Чернеца, как и на Зинаиду Смирнову, была выписана похоронка. Есть послевоенная фотография: он стоит у братской могилы, на гранитной плите которой выбиты имена павших в боях за Родину. В конце перечня, по алфавиту, значится и его фамилия: «Чернец И.А.».</P></DIV> <DIV id=ftn2> <P><A title="" href="#_ftnref2" name=_ftn2>1</A> Об этой драматической истории в общих чертах знали многие в Куйбышеве, а позже и в Москве. Но впервые она описана в этой книге. Арсентьев говорил так: «Переживешь меня, тогда напиши, как было. Пока же не надо ворошить старое…».</P> <P> С его слов всё и написано.</P></DIV> <DIV id=ftn3> <P><A title="" href="#_ftnref3" name=_ftn3>1</A> История возвращения Чернецу-Арсентьеву всех его боевых наград – это отдельная тема, связанная со многими людьми. Хорошими и не очень. Рассказывать о ней скороговоркой никак нельзя. К тому же она относится к годам мирной жизни, а следовательно, уходит за рамки этого повествования.</P></DIV></DIV> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?61047'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]