Река времён : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/39037/index.shtml'>Евгений Астахов</a></h1> <span class="date"><span>07 июля 2010 00:24</span></span> <h3><i>Автор:</i> Евгений Астахов (г. Самара) </h3> <h2>Река времён </h2> <P><B>Книга четвёртая </B></P> <P><B>«Большая» война</B></P> <P><STRONG>Начало и конец</STRONG></P> <P><B>Пётр Павлинов – конец Второй мировой войны</B></P> <P>На Карельском фронте, в Заполярье, лейтенанту Петру Павлинову дважды выпало отпраздновать Победу: в 1944 году, в Норвегии, когда там была завершена последняя военная операция, и вторично – уже со всей страной, в мае сорок пятого.</P> <P>– Ну, ребята, – сказал он чуть удивлённо, – кажись, уцелели мы. Даже не верится после всего, через что пройти пришлось…</P> <P>И правильно не верилось, потому, как показало время, путь ещё не был окончен.</P> <P>…В начале августа 1945 года крупные силы наших войск, в том числе соединения бывших Второго Украинского и Карельского фронтов, были переброшены на Дальний Восток – начинался завершающий этап Второй мировой войны. Подробности этих событий, несмотря на всю их драматичность, малоизвестны. Как-то само собой сложилось мнение, что скоротечная операция по разгрому Квантунской армии японцев меркнет на фоне величия долгой и трудной победы над фашистской Германией. Это досадное заблуждение, а заодно и несправедливость к тем, кто сложил головы в тот последний месяц войны. Их было очень много, десятки тысяч…</P> <P>Петр Павлинов от первого и до последнего дня находился, что называется, на острие атаки, в невысокой должности командира роты автоматчиков, входившей в разведбатальон 147-й стрелковой дивизии полковника Андрусенко.</P> <P>Наша дружба с Петром Степановичем уходит истоками к пятидесятым годам минувшего века. Мы познакомились с ним в Ставрополе-на-Волге, куда он приезжал из Германии, где служил тогда, проведывать свою сестру, работавшую в одном со мной проектном институте.</P> <P>На протяжении всех лет знакомства я упорно выуживал у него подробности, связанные как с мало кому ведомыми событиями Северной войны в Заполярье, так и с последними боями на Дальнем Востоке.</P> <P>Человек предельно скромный по натуре, он всячески отбивался от меня, но порой, под настроение, удавалось разговорить Петра Степановича по-настоящему.</P> <P>В результате сама по себе начала складываться книга о его судьбе, необычной и на редкость интересной. Работа над этой книгой продолжается до сих пор, но многие её фрагменты обрели завершенный вид и частично вошли в «Реку времён»…</P> <P>– Моя дальневосточная эпопея, – рассказывал Пётр Степанович, – началась с мест далёких от Маньчжурии. Из Норвегии перебросили нас в Ростов Великой, на формирование. Представь себе такую картину: лето в разгаре, а тут нахлынула в город целая орда в белых овчинных полушубках и валенках. Прокопчённые, одичалые за три года Северной войны, где по землянкам да по пещеркам обитали.. Ростов, он хоть и Великим зовётся, а город-то небольшой. Заполонили мы его, и девицы местные от такого обилия кавалеров обомлели просто. Как говорится, не было ни гроша, да вдруг алтын! Но толк от нас им попервости невелик оказался. Почти все пацанами ещё в армию ушли, так что ни танцевать, ни ухаживать не умеем, одно слово – пещерные люди… – он смущённо посмеивается. – А уж насчёт целоваться – такого и в уме не держали, куда нам, чумазым!.. Взялись, конечно, за нас девицы, стали приводить в соответствие. Только пообтесали малость, но тут подоспело время отбывать на Дальний Восток. Погрузились мы в «пятьсот-весёлый» и в путь-дорожку далёкую. Прощанье-расставанье, в общем… Но кое-кто после войны вернулись в Ростов Великий за приглянувшимися девицами. Как выражались тогда: с сурьёзными намерениями. И я тоже. Но до этого, само собой, дожить надо было. Война хоть и короткая предстояла, да не всем уцелеть в ней посчастливилось… </P> <P>Итак, к началу августа 1945 года Павлинов прибыл на новое место службы и сходу принял роту.</P> <P>В ночь с восьмого на девятое августа 147-я дивизия 5-й армии Первого Дальневосточного фронта, после полуторачасовой артиллерийской и авиационной подготовки, под проливным дождем перешла государственную границу близ озера Ханко, на участке Гродсково – Камень-Рыболов.</P> <P>– Это была ужасная ночь! – вспоминал Пётр Степанович. – Представляешь, кругом полный мрак, грохот канонады перекрывает шум воды, которая сплошным потоком низвергается на наши головы с невидимого неба. Август в Северном Китае – пора муссонных дождей, когда всё вокруг, и небо и земля, пропитаны водой. Мы скользили по раскисшей глине, и было такое впечатление, будто спускаемся куда-то в преисподнюю…</P> <P>Не встречая на своем пути ни своих, ни японцев, батальон под утро выбрался к маленькой китайской деревушке. Комбат оставил Павлинова с ротой на ее окраине, приказав ждать дальнейших распоряжений.</P> <P>«Вот и ладно, – подумал тот, – хоть передохнём малость, обсушимся…»</P> <P>Но два обстоятельства настораживали Петра: обширная полоса гаоляна<A title="" href="#_ftn1" name=_ftnref1>1</A>, подступавшая к самой деревне, и полное безлюдие. Куда подевались жители? В фанзах-мазанках с малюсенькими окнами, затянутыми слюдой или свиным пузырем, ни души, ни звука. Две лавчонки с закрытыми на замки ставнями. Одни лишь свиньи бродили меж домов, рылись в кучах мусора, не обращая на солдат никакого внимания.</P> <P>«Выходит, где-то неподалеку люди. Но что заставило их уйти?» – продолжал гадать Павлинов.</P> <P>Опасения по поводу сплошной стены гаоляна, как показали события последующих дней, были не напрасными. Однажды, после долгого марша то под дождем, то под палящим солнцем, когда все окрест поддёрнуто паром, словно в бане, рота расположилась на отдых подле такого же гаолянового поля. Кто мог предположить, что в его буро-зеленой глубине прячется тейсинтай, солдат из отряда смертников? Потом уже узнали про эти особые подразделения японской армии, сведенные в батальоны и даже в полки.</P> <P>Тогда тенсинтай метнул нож в часового и тот, даже не вскрикнув, упал в мокрую траву. Затвор ППШ, ударившегося прикладом о землю, сработал, и длинная очередь, до последнего патрона, разорвала тишину.</P> <P>– У меня сердце зашлось: а ну, как автомат упал бы по-другому, и очередь прошлась бы по отдыхающей роте? Могло б ведь и так обернуться… Мы тогда выбили тейсинтая из гаоляна, и этот случай послужил мне уроком на дальнейшее. А вот в первый день такого печального опыта еще не было. И, тем не менее, я всё же решил прочесать заросли – больно уж не нравилась мне эта гнетущая тишина…</P> <P>Каково было удивление, когда в самой гуще гаоляна солдаты наткнулись на сбившихся в кучу китайцев. Взрослые и дети, они жались друг к другу, с ужасом глядя на Петра. Никакие уговоры на них не действовали. Стоя на коленях, сложив перед собой руки, повторяли хором: «Капитане!.. Капитане!..», как он понял – молили о пощаде.</P> <P>У него имелся русско-японско-китайский разговорник, с помощью которого, с великим трудом, но всё же удалось успокоить жителей деревни, убедить их вернуться домой. Попутно выяснили, что буквально час назад через деревню прошел отряд японцев, предупредивший крестьян:</P> <P>– За нами следом идут русские. Всех вас до одного перебьют. Поэтому убирайтесь, пока не поздно!..</P> <P>Какой по численности был отряд и куда направился понять так и не удалось. Седой китаец, видимо, деревенский староста, севшим от страха голосом повторял:</P> <P>– Японэ!.. – и показывал два пальца, косясь в сторону крайней фанзы.</P> <P>Взвод автоматчиков окружил ее; в короткой перестрелке один тейсинтай был убит, второму удалось улизнуть.</P> <P>Чем дальше, тем больше Павлинов убеждался, что его ждёт война, совсем не похожая на ту, через которую уже прошёл.</P> <P>– В приграничных деревнях, со стороны Приморья, жители не были так напуганы и встречали нас приветливо, не хоронясь, – вспоминал он. – Женщины, одетые во все чёрное, выносили на сплетенных из соломы подносах угощенье: земляные орехи, какие-то невиданные фрукты, глиняные кувшины с ханжой – гаоляновым самогоном. Было видно – отдают последнее. Если уж откровенно, мы и сами-то все были из людей небогатых, мягко говоря. Но нищета, какую пришлось увидеть в китайских деревнях, поражала…</P> <P>Уже позже, после взятия Муданьцзяна, крупного административного центра, который обороняли четыре японские дивизии, и под стенами которого полегло без малого сорок тысяч его защитников и около тридцати тысяч советских солдат, «хозяйство» полковника Андрусенко двинулось на город Гирин. По пути к нему разведбат проходил через небольшую станцию КВЖД с необычным названием – Эхо. То была типичная русская деревня с двумя порядками бревенчатых изб, с журавлями над колодезными срубами.</P> <P>Жители Эха, те, кто помоложе, вышли на улицу и, окружив солдат, разглядывали их с нескрываемым любопытством. Угощали квасом и домашним печевом; старики наблюдали за всем происходящим из окон изб.</P> <P>– Что удивило меня сразу, – заметил Пётр Степанович, – так это одежда. На женщинах были платья совсем такие, как носила когда-то моя бабушка. Головы тоже, на наш, деревенский манер повязаны платочками... Я молча разглядывал этих приветливых, неторопливых в движениях людей, словно сошедших со страниц журнала «Нива», – подшивку его мой дед хранил в сундуке вместе с книгами. Наш батальонный замполит всё пытался выяснить, что знают жители Эха о Советском Союзе. Смотрели ли кинофильм «Чапаев», слыхали ли о колхозах-совхозах? Ничего они не смотрели, ни о чем не слыхали, и родину своих предков называли непривычным для нас именем – Россея.</P> <P>К Павлинову нерешительно приблизился пожилой, опрятно одетый человек в белой домотканой рубахе, перетянутой наборным пояском.</P> <P>– Можно на ваши погоны поглядеть? – спросил он.</P> <P>Просьба была настолько неожиданной, что Пётр растерялся.</P> <P>– Пожалуйста…</P> <P>Они отошли к ближайшей избе; Павлинов присел на завалинку:</P> <P>– Совсем как у нас сработана, – удивился Пётр.</P> <P>– Да. Только в Россее завалинками от холода оберегаются, а мы, наоборот, от лишнего тепла…</P> <P>Он долго, с какой-то затаенной грустью рассматривал лейтенантские погоны, потом, не удержавшись, погладил их. И Павлинов заметил, как в уголках его глаз блеснули слезы.</P> <P>Что происходило в душе этого, наверняка немало испытавшего на своём веку человека? Может быть, носившего много лет назад точно такие же погоны пехотного подпоручика российской армии. И не забывшего о том, не зачеркнувшего своё прошлое и все, что связывалось с ним.</P> <P>Эти люди из маленького, безвестного поселения с символическим названием Эхо сумели сохранить в себе Россию. Во всём: в одежде, в еде, в песнях, в облике своём, в манере поведения. Не имея школы, сами учили детей, передавая им главное и неоценимое наследство – живую память о родной земле, её языке, её истории. И она продолжала жить в них, как тихое, незатухающее напевное эхо…</P> <P><B>* * * </B><B></B></P> <P>16 августа командующего Квантунской армией генерала Ямада взяли в плен, и он формально признал капитуляцию<A title="" href="#_ftn2" name=_ftnref2>1</A>.Тем не менее, всячески тянул с передачей сообщения об этом в продолжавшие сопротивляться части и гарнизоны. Ссылался на отсутствие связи, полностью нарушенной в ходе боевых действий.</P> <P>Говоря о гарнизонах, имею в виду восемнадцать укрепрайонов, протянувшихся вдоль всей границы с СССР на протяжении более тысячи километров, между озером Ханко и заливом Посьет.</P> <P>Это были могучие оборонительные сооружения, этажами уходившие под уровень земли, имевшие разветвлённую сеть ходов сообщения, многочисленные выходы на поверхность в виде бронеколпаков и железобетонных дотов. Склады с продовольствием и боеприпасами давали гарнизонам укрепрайонов возможность автономно держаться на протяжении очень долгого времени.</P> <P>Штурмовым отрядам пришлось непросто: в некоторых случаях приходилось в полном смысле слова выжигать узлы сопротивления, сбрасывая на них с самолётов бочки с горючим.</P> <P>Упорство оборонявшихся в известной степени объяснялось и тем, что многие пулеметчики и снайперы оказались прикованными к своим огневым позициям.</P> <P>– Страшное дело! – рассказывали потом Павлинову знакомые офицеры из штурмовых отрядов. – Всякого насмотрелись за войну, но такого видеть не приходилось…</P> <P>Оставив за собой линию японских укрепрайонов, 147-ая дивизия, продолжая выполнять поставленную ей задачу, вышла на равнинную часть Маньчжурии. Дожди не прекращались. А если и выпадали короткие промежутки между ними, то на солдат обрушивалась вода с густой, в рост человека, травы. Сочные стебли увенчивались необыкновенными по форме и разнообразию окрасок цветами. Но было не до красот – рота брела, словно по пояс в воде, да ещё и с пересохшими от жажды глотками, ибо солнце жарило сквозь тучи немилосердно. Дождевой водой не напьёшься – по усам течет, а в рот не попадает. Пить же из луж, бурых от раскисшей глины никто не решался, эдак недолго и холеру какую-нибудь подцепить.</P> <P>– Вот уж выпало на нашу долю! – Пётр Степанович удручённо покрутил головой. – То в Заполярье от сорокаградусных морозов кости трещали, а тут от этой сырой жары того и гляди, размякнут…</P> <P>Батальону предстояло взять с ходу небольшой приграничный город Хубей. Как все китайские городки, а порой даже и деревни, он был обнесён глухой глиняной стеной. Атаковать в лоб, не видя противника, не зная расположения его огневых точек, рискованно, тем более что подходы к городу открытые – громадное, ровное поле.</P> <P>После ночного марша силы солдат были на пределе; требовалась хоть малая, но передышка. И хоть глоток холодной водицы.</P> <P>– На Карельском фронте города нам брать не случалось… – сказал Павлинов. – Какие в тундре города? Но под Хубеем соседями справа оказались пехотинцы со Второго Украинского фронта; им-то уж опыта в таком деле не занимать. Быстренько выкатили на прямую наводку противотанковую батарею, несколькими залпами разнесли в пух и прах окружавшую Хубей стену. Сразу после этого пошла в небо ракета: «Приготовиться к атаке!». Но тут непредвиденная заминка вышла. Понимаешь, пока лежали мы в ожидании сигнала, осмотрелись вокруг и видим: по всему полю разбросаны какие-то зеленые полосатые шары. Мне, уроженцу северных краев, как и остальным северянам, из которых состояла рота, никогда не приходилось не то что пробовать на зуб, но и видеть арбузы. Если и знал о них, то лишь из школьного учебника ботаники. Существует, мол, такая южная чудо-ягода, размером с лосиную голову. Сладости невероятной! Не клюква, в общем. Так вот они какие, арбузы эти! – подумал я… Тут, вся рота и навалилась на них. – Пётр Степанович рассмеялся. – Прикладом – тюк, арбуз развалится на алые куски, истекающие соком. Что за наслаждение, что за награда за ночной марш-бросок с пересохшим горлом! Дают мне связь: какого, дескать, хрена залегли? Поднимай, лейтенант, людей в атаку, туда твою и разтуда! Однако никакими крепкими словесами, ни даже огнем японских снайперов, засевших в развалинах городской стены, не оторвать было нас от арбузного пиршества… Когда поднялась, наконец, первая цепь, глянул: резво бегут мои ребята; у каждого в правой руке – автомат, а в левой – по арбузу в про запас. Так и взяли тот Хубей, почти без потерь обошлось.</P> <P>* * * <B></B></P> <P>К концу августа боевые действия в Маньчжурии закончились. Но в тылу наших войск ещё оставались неразоружёнными несколько японских дивизий. Немало сил потребовалось, чтобы нейтрализовать их, немало и потерь было. Самых обидных, тех, что как бы за гранью войны уже.</P> <P>Для выработки единого плана наведения порядка в полосе наступления 50-й армии, её командующий генерал-полковник Крылов собрал в Муданьцзяне на совет всех командиров дивизий и корпусов.</P> <P>От пригорода Гирина, где располагалась дивизия Павлинова, до ставки командарма, путь неблизкий, примерно триста километров. Притом по отвратительной дороге, размытой дождями и вконец добитой танками.</P> <P>Командир 147-й, Герой Советского Союза, полковник Андрусенко был из тех старых командиров, про которых издревле на Руси говорили: слуга царю, отец солдатам.</P> <P>Воевать он начал в Испании, потом – Финская война и фронты Великой Отечественной. От звонка до звонка, что называется.</P> <P>Уже после Победы принял 122-ю «басановскую» дивизию. А называлась она так, потому что командовал ею Басан Городовиков – сын знаменитого Оки Городовикова из Первой Конной, соратника Будённого и главного его конкурента по длине усов. Но это к слову…</P> <P>– Не знаю, как уж получилось, скорее всего по случайности, но накануне выезда в Муданьцзян меня вызвал к себе комдив и приказал ехать вместе с ним, прихватив группу автоматчиков. – Павлинов смущённо улыбнулся. – Я ведь в ту пору был типичным окопным лейтенантом, «самопёхом» без военного образования, исповедовавшим известную фронтовую мудрость: солдату следует держаться поближе к кухне и подальше от начальства. Но так уж получилось, что довольно продолжительное время, начиная с упомянутой выше поездки, мне пришлось находиться непосредственно при комдиве…</P> <P>Выехали они ночью. Впереди – машина полковника, на второй – Павлинов с охраной. Плелись чуть ли не вслепую, ощупью. Карты, по которым воевали в Маньчжурии, были допотопными, с устаревшими данными, полагаться на них – дело ненадежное. Но кое-как выбрались всё же к железнодорожному полотну и дальше поехали прямо по шпалам. К утру увидели, наконец, более или менее сносную дорогу. Узкой полосой она тянулась по редколесью. С обеих сторон к ней подступали заросли высокого кустарника, его ветви хлестали по бортам машин.</P> <P>После бессонной ночи клонило в дрёму. Все, кроме водителей, клевали носами, убаюканные быстрой ездой по мягкой лесной дороге.</P> <P>Неожиданный крик: «Смертник!», скрежет тормозов и взрыв прозвучали почти одновременно. Выпрыгнувший из зарослей кустарника тейсинтай пропустил первую машину и, упав на дорогу, подорвал себя.</P> <P>Обычно японские смертники обвязывались десятикилограммовыми зарядами взрывчатки, совсем как это делают чеченские шахиды. По счастью, у того тейсинтая была лишь обычная пехотная граната, которую он к тому же частично прикрыл собственным телом. Так что никто, кроме самого смертника, не пострадал.</P> <P>– Да-а, – сказал полковник, выходя из машины, – повезло нам, хлопцы! Будь этот прыгун снаряжен по полной выкладке – полупудовой толовой дурой, мокрого места от нас с вами не осталось бы…</P> <P>– Сон с нас, как ветром сдуло, – вспоминал Павлинов. – До конца пути все напряженно всматривались в зеленую стену кустарника, из-за которой в любой момент мог выметнуться очередной «прыгун». И тут надо успеть остановить его автоматной очередью. Но пронесло, никто больше до самого Муданьцзяна не встретился…</P> <P>На совещании у командующего под контроль 147-ой дивизии отвели район, где предстояло провести разоружение японских частей, принять военнопленных и, по возможности, обеспечить населению хотя бы относительно мирную жизнь.</P> <P>Полковник Андрусенко был человеком обстоятельным и многоопытным. Поэтому решил детально ознакомиться с выделенным ему районом, узнать, сколько в его пределах находится японцев, военной техники, складов, созданы ли органы местного самоуправления и так далее. Взял он с собой в поездку начальника оперативного отделения, командира разведбата, переводчицу и Павлинова с группой автоматчиков.</P> <P>Где только не пришлось им побывать, куда только не заглядывал дотошный комдив: в казармы, бараки, туннели, пещеры, городки и деревни – всё предстояло брать под охрану, организовывать комендатуры, налаживать контакты с представителями китайской власти.</P> <P>Попутно надо заметить, что стоявшая на вооружении Квантунской армии боевая техника особого впечатления не производила, тем паче при воспоминании о технике немецкой. Автоматического стрелкового вооружения нет, пулемёты громоздкие, артиллерия сплошь на конной тяге, а радиотехнических средств и танков вообще не пришлось видеть. Как потом выяснилось, стратегические расчеты японского командования основывались на применении совсем другого, очень грозного оружия. Но об этом ниже.</P> <P>Во время инспекционных поездок по району Андрусенко со спутниками сплошь да рядом наталкивались на старательно укрытые от посторонних глаз военные склады. В них хранились большие запасы риса, штабелями стояли ящики с галетами, со всевозможными консервами из мяса акул, змей, лягушек, прочей прыгающей и ползающей живности.</P> <P>Переводчица, младший лейтенант Курицына, с грехом пополам разбиралась в надписях на ящиках, мешках и бочках, и, как могла, объясняла полковнику, что в них находится. Тот терпеливо выслушивал, не сердился, когда она, вконец запутавшись, умолкала. Что с неё было взять – перед войной Курицына закончила краткосрочные курсы военных переводчиков в Новосибирске, а японский язык и есть японский, один из самых сложных в мире.</P> <P>– Не тушуйся! – подбадривал её полковник. – И не частú, не частú. Разберись сперва, что к чему, тогда и толмачь.</P> <P>За глаза переводчицу называли Курочкой. И не столько из-за фамилии, сколько из-за внешности. Маленькая, плотненькая, на густых кудряшках пилоточка, словно куриный гребешок, а гимнастёрка, туго стянутая под пышной грудью ремнем, сзади собрана в складки и эдаким хвостиком торчит. Ну вылитая курочка!..</P> <P>На вещевых складах стопами лежали шерстяные одеяла светло-салатного цвета. Зимой они заменяли японским солдатам шинели; на ночёвках те заворачивались в них, а днём носили в скатках, притороченных к ранцам.</P> <P>Особые интерес у автоматчиков Павлинова вызвали канистры с питьевым спиртом и рисовой водкой – сакэ.</P> <P>– Не принюхиваться! – грозил им пальцем полковник. – Не про вас горилка!</P> <P>В одном из хранилищ обнаружили склад музыкальных инструментов. Среди прочего на стеллажах рядком стояли патефоны в футлярах красного дерева, а рядом – коробки с пластинками.</P> <P>Полковник открыл одну из них, удивленно поднял брови:</P> <P>– Гляди ты – Вертинский! Знаешь такого певца, Курицына?</P> <P>– Никак нет, товарищ полковник!</P> <P>– А я вот знаю. Выпало побывать на его концерте в Киеве, в сорок четвертом году. Вертинский, помнится, тогда только-только в СССР вернулся.</P> <P>– Откуда вернулся, товарищ полковник?</P> <P>– С Кудыкиной горы! Всё-то тебе знать надобно… Давай лучше заводи, послушаем.</P> <P>Диск с поставленной на него пластинкой плавно опустился вниз, крышка футляра закрылась, от чего звучание обрело приятную, чуть приглушенную мягкость.</P> <P><I>В бананово-лимонном Сингапуре,</I></P> <P><I>В бурю,</I></P> <P><I>Когда ревёт и плачет океан…</I></P> <P>Перехватив взгляд полковника, Пётр понял, что патефон и пластинки к нему надо бы прихватить с собой.</P> <P>– Жинку побалую…</P> <P>Пока комдив сутками пропадал в своём «хозяйстве», она скучала в одиночестве, живя в будке на колёсах, приткнувшейся к ангарам аэродрома. Правда, имелось у неё одно утешение – любимый сынок Володя, девятнадцатилетний оболтус, состоявший при отце кем-то вроде ординарца, в звании старшего сержанта. Бывало, загуливал Вова с разлюбезными своими дружками, и кабы не заступничество матери, давно бы отправил его комдив куда-нибудь в стрелковую роту истинной солдатской службы понюхать. Но как только возникала столь незавидная перспектива, заботливая матушкина рука тут же отводила беду – полковник, побушевав, всякий раз уступал супруге…</P> <P>Разоружение японских частей, оказавшихся в тылу наших войск, шло своим чередом, в общем-то гладко.</P> <P>И всё же произошла одна, довольно серьёзная заминка – заартачился командир 122-й пехотной дивизии генерал Акасика.</P> <P>Это было элитное соединение, прославившееся победами над англичанами.</P> <P>– Мы дошли до рубежей Индии! – гордо, даже с некоторой высокомерностью заявил Акасика. – В дивизии служат герои Сингапура!</P> <P>– Это что, товарищ полковник, того самого Сингапура, где бананы с лимонами растут? – спросила Курочка.</P> <P>– Ага, – усмехнулся Андрусенко. – Ишь нашёл, о чём вспоминать! Теперь по его героям не океан плачет, а лагерь военнопленных, – и добавил строго: – Ты, Курицына, давай не отвлекайся на посторонние вопросы, толмачь про основное.</P> <P>А основное заключалось в том, что Акасика требовал для своей дивизии почетных условий сдачи, вплоть до сохранения офицерам личного оружия. Под ним подразумевались катаны – самурайские мечи. В сочетании с японской военной формой европейского образца, этот длиннющий средневековый меч смотрелся довольно нелепо; казалось, что его владелец вот-вот споткнётся о свой самурайский символ и грохнется наземь.</P> <P>Ни с доводами, ни с требованиями генерала Акасика комдив согласиться не мог – у него просто не было таких полномочий. А время шло, все сроки миновали.</P> <P>Терпение у Андрусенко иссякло, и он составил в довольно категоричных тонах ультиматум, назначив неподлежащую переносу дату полного разоружения, причём на общих условиях, без каких-либо привилегий.</P> <P>Передать это послание в штаб японской дивизии полковник поручил Павлинову.</P> <P>– Бери машину, автоматчика и Курицыну, чтоб толмачила, – сказал он. – Послезавтра в восемь ноль-ноль Акасика со штабом должен выехать из расположения. Я встречу его на полпути, вот здесь, – Андрусенко сделал на карте пометку. – К полудню будь в его штабе. Передашь пакет и назад. Контрольное время – плюс полтора часа. Если какая задержка возникнет, будем реагировать…</P> <P>С собой Пётр взял своего ординарца, Павла Пашина, молодого парня-сибиряка, бывшего колхозного тракториста. Статный, невозмутимый по характеру, немногословный, он и видом, и поведением олицетворял спокойную уверенность во всём без исключения. И это, несмотря на то, что было Пашину немногим за восемнадцать – в армию попал по весеннему призыву сорок пятого года.</P> <P>Павлинов спросил его, когда брал в ординарцы:</P> <P>– Сколько же ты в трактористах успел поработать?</P> <P>– Самостоятельно – с шестнадцати лет. А до этого на подхвате ещё года три был.</P> <P>– Солидный стаж! Чего же в танковые войска не попросился?</P> <P>– Не, в пехоте лучше. Я простор люблю…</P> <P>С чаньчунского аэродрома, где находился штаб 147-й дивизии, Пётр выехал пораньше, с запасом; но всё равно едва поспел к полудню. Всё по вине ужасающе плохих дорог. Судя по их состоянию, японцы предполагали воевать с Советским Союзом только на его территории; из-за этого их заблуждения и пришлось трястись да буксовать по бесконечным рытвинам и колдобинам, Однако всё ж добрались к назначенному времени.</P> <P>Слева, за излучиной Сунгари, осталось озеро с безлюдными берегами, а прямо впереди поднималась высокая гора, по периметру подножия которой тянулось глухое ограждение.</P> <P>Проехав вдоль него с полкилометра, Павлинов увидел въездные ворота, сваренные из толстых стальных листов.</P> <P>– Стучи! – сказал он Пашину.</P> <P>Тот пару раз грохнул прикладом автомата по створке калитки, но ответом было молчание.</P> <P>– Что за ерунда? Ну-ка, Паша, врежь покрепче!</P> <P>Стучали долго, пока, наконец, не открылось узкое смотровое окошко, и в нём блеснули две косые тёмные щёлочки настороженно всматривающихся глаз.</P> <P>Петра и его сопровождающих впустили, провели мимо караулки к просторному плацу; от него дорога вела вверх по склону горы, где, видимо, и располагался штаб Акасики.</P> <P>На плацу человек тридцать японских офицеров, выстроившись в две шеренги лицом друг к другу, азартно рубились своими катанами. Зажав в ладонях рукоятки двуручных мечей, с размаху наносили удары и отбивали их. Только звон стоял да искры летели.</P> <P>– Кха!.. Кха!.. – подбадривали себя рубаки, а стоявший поодаль офицер в мундире с аксельбантами, надо думать, – арбитр, молча наблюдал за ходом схватки.</P> <P>При появлении русских она прервалась, словно по команде. Разгорячённые поединком самураи подошли вплотную и по тому, как несло от них спиртным, Пётр понял, что эта лихая компания пьяна в стельку.</P> <P>«Час от часу не легче! – подумал он. – И как только с пьяных глаз не изрубили друг дружку в лапшу?…»</P> <P>– Переведи, Курицына, тому, который в мундире с висюльками, что мы имеем пакет к их генералу. Пусть ведёт к нему.</P> <P>Курочка, подыскивая слова и запинаясь, долго объясняла недавнему арбитру цель приезда «парламентёров». Тот отвечал коротко и отрывисто.</P> <P>– Чего он там булькает? – спросил Павлинов.</P> <P>– Говорит: ни генерала, ни другого начальства нет на месте. И до утра не будет, в гарнизоны отбыли. Поди, врёт, товарищ лейтенант.</P> <P>– А хрен его знает?..</P> <P>Он был в полном замешательстве. Андрусенко, напутствуя, предупредил:</P> <P>– Действуй по обстановке, Павлинов!..</P> <P>А как тут будешь действовать, когда вокруг три десятка пьяных рож, злобно уставившись на незваных гостей. Стой да думай!</P> <P>Решение неожиданно принял офицер в мундире с аксельбантами.</P> <P>– Товарищ лейтенант, – с тревогой в голосе сказала Курочка, – он велит следовать за ним. Но вроде не в штаб.</P> <P>– Пашин! – приказал Пётр. – Идёшь замыкающим! А ты, Курицына, меж нами. Глядите в оба!</P> <P>Их повели в сторону от плаца. Самураи толпой двинулись следом. Двух настырно наседавших коротышек Пашин отшвырнул в сторону; остальные угрожающе загудели, как растревоженный улей.</P> <P>– Полегче, Паша!</P> <P>– Ништо. Пусть дистанцию держат…</P> <P>Минут через десять они подошли к недостроенному не то дзоту, не то небольшому бункеру.</P> <P>– Велит зайти внутрь, товарищ лейтенант, – сказала Курочка, – и чтоб, значит, ни шага отсюда.</P> <P>– Велит, велит… Шёл бы он!..</P> <P>Павлинов осмотрелся. Бункер был пуст, сквозь плохо подогнанные брёвна пробивался солнечный свет.</P> <P>– Можно оборону держать, – заметил Пашин. – Только вот дверь подпереть бы. Не то кто-нибудь из этих охламонов шуранет сюда спьяна гранату и кранты нам.</P> <P>Дверь подперли, Курочке поручили слушать, о чём там толкуют японцы, что замышляют.</P> <P>– Не понять, – призналась она. – Бормочут и бормочут. Большинство разошлось уже. И который с висюльками тоже ушел.</P> <P>– Надо продержаться до конца контрольного времени, а там пришлют подмогу.</P> <P>– Ништо, товарищ лейтенант, – заверил Пашин. – Продержимся…</P> <P>Часа через три до бункера донеслись далекие ухающие разрывы. Сухая глина посыпалась из щелей сруба.</P> <P>– Никак «катюши» работают, – Пашин вопросительно посмотрел на Павлинова. – С чего бы вдруг? Неужто японцы боевые действия предприняли и им окорот делают?</P> <P>– Не может того быть! Сам император принял условия полной капитуляции. И командующий Квантунской армии Ямада подчинился этому приказу без звука. Какие уж тут боевые действия?..</P> <P>Все прояснилось под вечер. Сначала послышался гул танкового мотора, потом грохот, и через некоторое время по щелястой стене сруба запрыгал луч карманного фонарика.</P> <P>– Павлинов! Жив ты там со своей командой?</P> <P>Пётр узнал голос начальника разведки дивизии Шкилёва.</P> <P>– Так точно, товарищ подполковник! Пребываем в полном здравии. </P> <P>– Тогда – на выход!</P> <P>Рядом со Шкилёвым стоял японский офицер, адъютант генерала Акасики. Рядом с ним вытянулся переводчик, который, не в пример Курочке, затараторил, точно по написанному:</P> <P>– Господин Акасика выражают высокие сожаления по поводу недоразумения, происшедшего по самовольности его подчинённых, понесших уже наказание, и приносит свои извинения…</P> <P>– Что с пакетом делать? – спросил Павлинов Шкилёва, когда переводчик умолк.</P> <P>– Сдашь обратно в штаб, не нужен он теперь. Завтра с утра всё будет в ажуре. На чемоданах уже сидят и Акасика, и весь его штаб…</P> <P>Подсвечивая под ноги фонариком, прошли мимо пустого плаца к воротам. Их на месте не оказалось. Ни ворот, ни караулки, ни части ограждения. У края дороги темнел грузный силуэт тэ-тридцатьчетвёрки с отвернутым в сторону стволом.</P> <P>– А мы стучались, товарищ лейтенант! – рассмеялся Пашин. – Видали, как входить надо?</P> <P>– Не захотел стать танкистом, вот и пришлось тебе стучаться, пехота!..</P> <P>На обратном пути подполковник Шкилёв рассказал, что комдив, дабы смирить побыстрей гордыню «героев Сингапура», подогнал к тому безлюдному озеру, мимо которого Павлинов проезжал утром, батарею «катюш» и приказал дать два залпа. Озеро буквально выплеснулось из берегов.</P> <P>Произошло всё на глазах генерала Акасики и начальника его штаба полковника Кивамото. Оба со своего командного пункта наблюдали в стереотрубу за этим светопреставлением. Оно произвело на них очень сильное впечатление. А так как хорошо понимали, что точное месторасположение гарнизонов и самого штаба 122-й дивизии организатору фейерверка на озере доподлинно известны, то решили не испытывать судьбу, не настаивать больше на своих условиях разоружения – бережного бог бережёт…</P> <P>Позже полковник Кивамото заметил в разговоре с Андрусенко:</P> <P>– Такое ужасное по воздействию оружие вы назвали Катюшей. В Японии песня про девушку, носящую это имя, весьма популярна. Приятная песня… И вдруг… совсем другая «катюша»!</P> <P>Говорил, не прибегая к помощи переводчика, на чистом русском языке, почти без акцента.</P> <P>– Не удивляйтесь – улыбнулся он. – В конце тридцатых я два года работал в Москве, в японском посольстве. Состоял при военном атташе. Россия – прекрасная страна!</P> <P>– Это точно, – согласился комдив.</P> <P>– А что до песни про Катюшу, – сказал мне Павлинов, – то приходилось слышать, как пели её работавшие на дальневосточных стройках военнопленные японцы. Хорошо пели, задорно. Совсем по-иному, нежели многоголосый хор 122-й дивизии…</P> <P>Когда её штаб во главе с генералом Акасикой, погрузив в автобус бесчисленные чемоданы, двинулся мимо расположения своих гарнизонов, к обочине дороги выходил весь личный состав и затягивал какую-то заунывную песню. Пели, пока автобус не скрывался из вида. Так повторялось в каждом из гарнизонов.</P> <P>– Эх и завели концерт! – морщился Андрусенко. – Тянут нищего за лялечки… – и, повернувшись к Курочке, спросил: – О чём поют-то? Переведи слова.</P> <P>Та долго и напряженно вслушивалась в пение, потом, тряхнув кудряшками, сказала:</P> <P>– А поют они, товарищ полковник, про что-то больно печальное.</P> <P>– Ну, спасибо тебе за перевод, Курицына! Разъяснила всё подробно…</P> <P>* * * <B></B></P> <P>На берегу реки Сунгари, неподалёку от города Чаньчуня разведбатальон дивизии натолкнулся на целые ранжиры приземистых бараков. Они наполовину были врыты в землю, а вся территория обнесена рядами колючей проволоки.</P> <P>Но охраны нигде не видно, широкие входные ворота распахнуты настежь, вокруг никого.</P> <P>Поначалу решили, что это брошенный концлагерь, но потом поняли – дело куда серьёзней и страшней.</P> <P>В бараках, на дощатых нарах, а то и прямо на полу, сидели и лежали люди, похожие на обтянутые жёлтой кожей скелеты. Они не шевелились, лишь тускло поблескивали глаза и зубы, как бы давая знать, что перед оторопевшими солдатами не мертвецы. Ещё не мертвецы…</P> <P>Много позже, в Хабаровске, на заседании трибунала, судившего японских военных преступников, всплыли факты, заставившие содрогнуться весь мир. Речь шла об упомянутом мною выше стратегическом оружии, на которое делали ставку милитаристские круги Японии.</P> <P>С 1936 года в оккупированной Маньчжурии были созданы целые предприятия по производству бактериологических средств поражения противника – «Отряд №731» и следом за ним «Отряд №100». В каждом насчитывалось порядка трёх тысяч научных и технических специалистов и, в дополнение к тому – испытательные полигоны, аэродромы, спецсамолёты. А также барачные резервации с подопытными людьми; одну из них ранней осенью сорок пятого и обнаружил разведбатальон.</P> <P>Руководил всей этой грандиозной фабрикой смерти Итагаки Сейсиро, приговорённый трибуналом в Хабаровске к смертной казни через повешение (вместе с шестью другими главными военными преступниками).</P> <P>Как показал на этом процессе бывший командующий Квантунской армией генерал Ямада, в Маньчжурии всё было готово для массированного применения этого оружия против Советского Союза и азиатского региона в целом. Накоплены огромные запасы бактерий чумы, сибирской язвы, холеры и их носителей. С тридцати трёх аэродромов в любой момент могли подняться самолёты, несущие на бортах фарфоровые бомбы с бактериями и устройства для распыления заражённых чумой блох.</P> <P>Испытывали это оружие на живых людях. Из лагерей-резерваций самолётами доставляли затребованное количество, так называемых, «брёвен», в основном корейцев и китайцев. Тем немногим, кому удавалось выжить после проведенных над ними опытов, предстояло возвращение обратно в лагерь и медленная мучительная смерть.</P> <P>За умирающими наблюдали, выясняя интенсивность действия сделанных им прививок, возможности организма к сопротивлению и так далее.</P> <P>Так что, если б не стремительное наступление наших войск по сходящимся направлениям, с выброской мощных воздушных десантов на шесть самых крупных городов и гарнизонов, в том числе и на Чаньчунь, где находилась ставка главнокомандующего Ямады, и, конечно, те две увесистые точки, что поставили американцы, открыв эру ядерного оружия, финал Второй мировой войны мог быть разыгран по совсем иному, куда более трагическому сценарию…</P> <P>Когда говорят и пишут о многомиллионных жертвах, будь то войн или политических репрессий, это поражает воображение и только. А вот воспоминание о гибели всего лишь одного человека, которого близко знал, всякий раз остро ранит сердце.</P> <P>В тот памятный день в окрестностях Чаньчуня, у резервации, где доживали свои последние дни подопытные люди, оказался и Павлинов.</P> <P>Стоя у одного из бараков, заметил поспешавшую группу военных в белых халатах. Это было медико-санитарное подразделение, и старший, представившись, сказал Андрусенко:</P> <P>– Товарищ полковник, пребывание на данной территории опасно. Мы не знаем пока, чем именно больны эти несчастные, но симптомы очень настораживают.</P> <P>– Какие меры принимаете?</P> <P>– Организуем изоляцию лагеря, обустраиваем санитарную зону, проводим общую дезинфекцию…</P> <P>Он долго докладывал комдиву о работе своей группы, но Пётр слушал его вполуха, поскольку все внимание сосредоточил на стройной, русоволосой девушке, стоявшей чуть поодаль.</P> <P>Уже уходя из резервации, в воротах, рискнул подойти поближе и окликнуть её:</P> <P>– Маша?</P> <P>Девушка встрепенулась, удивлённо уставилась на Павлинова, потом, всплеснув руками, ахнула:</P> <P>– Не может быть! Петька! Вот так встреча!</P> <P>– Сёстры Игнатовы учились со мной в одной школе, в Чагоде, – рассказывал Павлинов. – Маша, окончив восьмой класс, уехала в Тихвин, поступать в медицинское училище. С тех пор я её видел всего несколько раз, когда она приезжала на каникулы. А там вскоре и война началась. И вот, нежданно-негаданно, встретились в таком страшном месте, за многие тысячи километров от нашей тихой, напоённой хвойным духом Чагоды…</P> <P>Подробно поговорить не успели. Пётр только и узнал, что Маша – военфельдшер в госпитале Первой армии генерала Белобородова, а сюда их направили по просьбе китайской администрации. Есть подозрение, что люди, находившиеся в бараках, могут быть больны чумой.</P> <P>– Откуда такая напасть могла взяться? – удивился Павлинов.</P> <P>– Вот это и приказано срочно выяснить.</P> <P>– Ты поосторожней будь с заразой всякой.</P> <P>– Слушаюсь, товарищ лейтенант! – рассмеялась Маша.</P> <P>Их разговор прервала команда:</P> <P>– По машинам!</P> <P>И дополнительно – окрик, уже Петру:</P> <P>– Павлинов! Не чикайся там!.. Гляди ты, засёк кралю! Ишь, шустрый какой…</P> <P>Год спустя Петру привелось сопровождать, к тому времени уже генерал-майора Андрусенко в Киев – он уходил в отставку. На прощание бывший комдив помог Павлинову выкроить несколько дней, дабы Пётр сумел заехать в Чагоду – повидать родных.</P> <P>Зашёл тот, конечно, и к Игнатовым. Дома была Машина мать и младшая сестра. Непонятно почему, но что-то удержало его от желания сразу поведать о мимолётной встрече в окрестностях Чаньчуня. Неладно бы получилось, начни он рассказ о ней.</P> <P>– Осиротели мы, Петенька…</P> <P>С болью в сердце слушал о том, что в ноябре сорок пятого пришла в Чагоду похоронка, в которой сообщалось, что Маша умерла после ранения, полученного в бою.</P> <P>– За месяц до этого письмо от неё получили. Жива, мол, здорова. Как же так? Уж не ошибка ли?</P> <P>– Что я мог ответить им? – как-то горестно спросил меня Пётр Степанович. – Сказать, что это не ошибка, а неуклюжее враньё? Какие могли быть в ту пору бои, какие ранения? Просто всё, связанное с чумными бараками, по обыкновению нашему, срочно засекретили. На всякий случай – мало ли что?..</P> <P>Сколько там погибло военных медиков, где покоятся их сожжённые тела в залитых хлоркой могилах, теперь уж никому не узнать.</P> <P>Согласно похоронкам, они пали в боях. Которых не было.</P> <P>Впрочем, бой – это совсем не обязательно грохот стрельбы, взрывы фугасов и штыковые атаки. Случаются бои и пострашнее…</P> <P>* * * <B></B></P> <P>Не хочется заканчивать рассказ о конце Второй мировой войны на столь печальной ноте. Большинству солдат тогда лет-то было всего-ничего. Выбрались живыми из кровавой круговерти, и всё, ожидавшее их впереди мнилось безоблачным и бесконечным, как небо над весенним лугом!..</P> <P>За то, что при доставке пакета в штаб генерала Акасики «парламентёры» не оплошали и «действовали по обстановке», комдив принял решение наградить Пашина и Курочку медалями «За отвагу».</P> <P>– Как считаешь, заслужила твоя команда эту награду? – спросил Андрусенко Павлинова.</P> <P>– Заслужила, конечно! Медаль-то какая!.. – и, набравшись смелости, добавил: – Меня в сорок первом тоже к ней представили. Эх, я и гордился!</P> <P>– Что-то не видел её у тебя.</P> <P>– Да затеряли где-то в инстанциях документы – сорок первый год ведь был.</P> <P>– Штабные делопуты во все годы разгильдяйством отличались… А теперь, Павлинов, солдатская медаль тебе уже не положена по статусу.</P> <P>– Так точно, не положена.</P> <P>– До младшего лейтенанта ею награждают, м-да… А ты у нас, комроты, в лейтенантах чего-то засиделся. По какой это причине?</P> <P>– Не могу знать!</P> <P>– И я вот не знаю…</P> <P>Награды комдив вручал сам, перед строем. Павлинову протянул погоны старшего лейтенанта и орден Красной Звезды.</P> <P>Дошла очередь до Курочки, единственной девушки во всём управлении дивизии.</P> <P>– Младший лейтенант Курицына!</P> <P>– Я!..</P> <P>– Поздравляю с наградой!</P> <P>Чеканя шаг, она вышла из строя, получила медаль, лихо вскинула ладонь к пилотке-гребешку.</P> <P>– Служу!.. Советскому!.. Союзу!..</P> <P>Такой же лихой разворот, дернулся хвостик гимнастёрки, и тут из глубины построения донеслось громкое, на весь плац:</P> <P>– Ку-кареку!</P> <P>Секундная пауза, как тишина перед грозой, и потом – негромкий смех. Смеялся комдив.</P> <P>И тогда следом, шквальным ливнем обрушился солдатский хохот.</P> <P>Всё, ребята, кончилась война! Можно теперь и посмеяться от души!..</P> <P><BR clear=all> <HR align=left width="33%" SIZE=1> </P> <DIV> <DIV id=ftn1> <P><A title="" href="#_ftnref1" name=_ftn1>1</A> Высокий, выше человеческого роста, злак, с толстым стеблем, на верхушке которого собраны в пучок колосья.</P></DIV> <DIV id=ftn2> <P><A title="" href="#_ftnref2" name=_ftn2>1</A> В ходе августовских боев нашими войсками были разбиты двадцать две японские дивизии, причем потери противника составили семьсот тысяч человек; из них убитыми более восьмидесяти тысяч. В плену оказались шестьсот тысяч японцев.</P> <P> Привожу эту краткую статистическую справку с единственной целью – показать масштаб тех событий при очень незначительной их протяженности во времени. То есть, интенсивность боевых действий была сравнима разве что с Берлинской операцией апреля-мая 1945 года.</P></DIV></DIV> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?61109'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]