Жизнь – проба (повесть) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/37132/index.shtml'>Шнайдер-Стремякова Антонина</a></h1> <span class="date"><span>21 июля 2010 06:36</span></span> <h3><i>Автор:</i> Антонина Шнайдер-Стремякова (г. Берлин, Германия)</h3> <h2>Жизнь – проба (повесть)</h2> <P> * * *</P> <P>Отойдя от этих мыслей, Томас оглянулся на Ирму. Радуясь, что печь не дымила, она занялась привычным крестьянским делом: в один чугунок настрогала тыкву для молочной каши из проса; в другой налила для варенца молока, чтоб оно утомилось; третий и четвёртый заполнила картофелем: тушёным – для семьи и в мундирах – для поросёнка. Разгребла кочергой жар, отодвинула его к стенкам, задвинула тару в печь, прикрыла её заслонкой и закрыла вьюшку. </P> <P>Томас, словно ребёнок, которому не терпелось опробовать новую игрушку, залез на лежанку.</P> <P>- В холод это супер! (Super, wenn es kalt ist!) </P> <P>Глядя на него, Ирма искристо смеялась, чувствуя себя молодой и счастливой. Муж Карл, угрюмость которого сформировало тяжёлое и безрадостное детство, вспоминался обычно с грустью. Его родители погибли в трудармии, и четырнадцатилетняя сестра, с которой оставался шестилетний мальчик, стала ему вместо матери. Жили сироты бедно, потому он смог осилить только местный «университет» – семь классов.</P> <P>Ирма окончила техникум. Её уцелевший, но тоже не раз умиравший в трудармии отец настоял, чтобы она вышла за «своего в доску парня». И она вышла. Из жалости. А нравился русский, с которым училась в городе. Жила, как все, в трудах и заботах. После пятнадцати прожитых вместе лет Карл тихо слёг и незаметно умер от цирроза печени. И осталась она одна. Ко времени смерти мужа отец уже умер – оценить, правильно ли сделала дочь, выполнив его волю, было некому: мать давно покоилась рядом.</P> <P>Картошку копали во вторую половину сентября. Томаса, помощника неожиданного и активного, переодели в старые, протёртые на коленях брюки и тёмную рубашку в клетку. Сапоги пришлись ему впору, но одежда делала его похожим на клоуна. С мешками и вёдрами носился он, не зная устали, будто рос в деревне. Грязные женщины смешили его, но, чтобы их не обидеть, подходил к Ирме и целовал её в кончик носа. Петруша и взрослые легко запоминали многократно употребляемые им немецкие слова, так что чужому языку обучались играючи. </P> <P>В совершенный восторг привела его традиционная после напряжённого дня русская баня. Ужин с вином и пельменями проходил, словно весёлый праздник, и хозяева для смеха перемежали русскую речь словами из лексикона гостя: schnell, trinken, schmutzig, sammeln – быстро, пить, грязный, собирать. </P> <P>Неожиданно Томас изобразил вдруг испуг, выставил указательный палец и скомандовал: </P> <P>- Стоп!</P> <P>Подошёл к костюму, что висел на спинке стула, и из внутреннего кармана выудил какие-то бумаги. Оказалось, две путёвки в Париж на конец сентября. Ирма была тронута. Светлые и чистые лица сына с невесткой сделались матовыми.</P> <P>- Ты насовсем нас бросаешь? – повис Петруша на ошеломлённой бабушке.</P> <P>- Да не-ет же!</P> <P>Привалившее, словно манна небесная, счастье дразнило, однако потускневшие дети навевали грусть. Наташа принесла из бани горячей воды для посуды. Женщины перемыли её, и все вышли во двор. Наслаждаясь тишиной, постояли на крыльце. Перекидываясь незначащими фразами, двинулись в новый, с большими окнами дом. Провести электричество не успели, и при лунном свете обновили табуретки вокруг кухонного стола. </P> <P>В мягкой темноте незримо висела любовь, она размагничивала, располагая к чему-то очень доброму. Ровный и приятный голос с неправильными и смешными звуками гармонировал с аурой этого нехитрого, но тёплого убранства. Томас трогательно подыскивал слова, убеждая, что недалеко от «Kontor и вокзал надо дьелать ешчё одьин красивый Haus-дом» – магазин». </P> <P>За месяц Косте надлежало выстроить из красного кирпича торговый комплекс с подвальными помещениями. Доставку всевозможной парфюмерии и кассовых аппаратов Томас обещал прямо из Франции. С торца планировал продажу горячего хлеба и всевозможных «кухе» – открытых пирогов. </P> <P>Улетали они через неделю. На прощание присели перед дорогой, и Томас передал Косте пакет: </P> <P>- В Германия всё дьелать быстро, только теньги давай.</P> <P>- Буду стараться, а там… как получится, но за месяц, думаю, не управиться.</P> <P>- Ты постараться, хёрёшо? Bemühe dich.</P> <P>Костя засмеялся:</P> <P>- Разумеется. Не для соседа же – для нас. </P> <P>* * *</P> <P>О сказочном Париже Ирма лишь читала и слышала, так что по городу расхаживала с глазами ребёнка – знакомилась, однако, не столько с городом, сколько с Томасом, открывая всё новые подробности из его жизни. Он поражал интеллектом, любовью к поэзии и тем, что свободно играл на скрипке и рояле, но шок испытала она, узнав, что он парфюмер и владелец многих крупных в Германии магазинов. </P> <P>В бюро парфюмерной фабрики, пропитанной сладким ароматом стойких французских духов, Томас сделал большой заказ. Позолоченные ручки… Стерильная чистота… Красивые лица ухоженных продавцов с вкрадчивыми тихими голосами… Всё это было непривычно не только для её провинциального городка, но и, пожалуй, для всей сибирской действительности – смахивало на жизнь придуманную, не настоящую.</P> <P>Ирма робела, но Томас, чувствовавший себя, как рыба в воде, придавал уверенности, и она становилась обычной – искрилась жизнелюбием и непосредственностью. Он договаривался с поставщиками, сопровождал её по музеям и магазинам, покупал дорогие наряды. От излишней щедрости она чувствовала неловкость: «Куда я в них?», но вежливый и внимательный жених убеждал, что она «корольева» и что «так быть надо». </P> <P>Через неделю заканчивалась экскурсионная часть их путешествия. Погружённый в какие-то свои дела, Томас по утрам уходил, Ирма оставалась в гостинице. </P> <P>Прохаживаясь, чтобы не заблудиться, в небольшом радиусе вокруг, она размышляла... Её никогда не баловали. Ни ласк, ни поцелуев родителей не помнила: то поливала и полола огород, то в доме прибиралась. И только в городе убегала иногда в кино либо на танцы. Однажды вечером, когда она лежала уже в постели, Томас решил её побаловать – начал рассказывать Märchen.</P> <P>- Märchen? Это что? </P> <P>- Это сказка длья дьети. Ты мой дьети.</P> <P>И память сработала фотовспышкой: да она же это слово слышала когда-то от матери!.. В семье старались говорить на русском, но вытравить в одночасье язык невозможно – родные словА выскакивали. Атмосфера нетерпимости к немцам, возникшая в связи с войной, убила то, чем гордятся, – национальные чувства. И дети, как правило, стыдились, что им выпало несчастье родиться в немецкой семье, – по-немецки не говорили. Смысл жизни видели в хлебе и в том, чтобы уйти от оскорбительных слов «фриц» и «фашист». Боясь быть поднятыми на смех, о путешествиях по миру не мечтали. </P> <P>Эти мысли теснили сейчас грудь, рождали бурю эмоций, и она уткнулась в подушку: «Отчего об этом никогда не думалось? Неужели только оттого, что не бывала в заграницах?..» Она не знала языка и не могла объяснить, что благодарна ему за начинающееся прозрение, – о другой жизни не догадывалась. О чужих странах думалось, как о далёких планетах из урока астрономии. </P> <P>Язык «фашистов» мог любить и учить только ненормальный! И не учили. И было то хорошим тоном. И не мудрено, что его утратила, – обида росла, зрела и вылилась в приступ слёзного удушья.</P> <P>Чтобы исключить подобные стрессы, Томас велел надевать новые наряды и сопровождать его в деловых встречах. </P> <P>Турне по Франции сменили немецкие земли, где разъезжали уже в «мерседесе». Пять дней отдыхали у матери Томаса, что жила в огромном двухэтажном доме, фасадная часть которой была обращена к белокрылым парусникам на море. Тыльную охранял зелёный колдун – лес. Всё располагало к любви, и «молодые» наслаждались друг другом – катались на яхте, купались в бассейне, много общались с матерью. Ирму смешил её забавный русский – оказалось, русский дед матери Томаса владел в России когда-то тремя заводами, но после Октябрьской революции им пришлось бежать. </P> <P>Из шестерых внуков она, самая маленькая, была шалуньей и непоседой. Пока жива была бабушка, говорили на русском, и мать Томаса, смеясь, вспоминала её ругань: «Я те жопу отдеру». Родители приложили максимум усилий, чтобы последняя дочь получила университетское образование, а она, в свою очередь, дала образование двум своим сыновьям, и они прекрасно устроились в жизни. </P> <P>- Ты встретил женщину из страны, что является твоей второй родиной, – одобрила мать выбор сына. – Это судьба... </P> <P>Побывав во многих, как казалось Ирме, райских уголках, они заехали в Берлин, к дочери Лидии. Об изменениях в жизни матери она ничего не знала – гадали, как произойдёт встреча. В безветренных сумерках нажали на кнопку знакомой двери.</P> <P>- Ма-а-ма? Ты-ы? – светлая пижама оттеняла модную темноволосую стрижку Лидии.</P> <P>- Как видишь.</P> <P>- Откуда?</P> <P>- Из турне по Европе.</P> <P>- По Европе? Зачем? – сморозила дочь.</P> <P>- Ты меня впустишь? – засмеялась Ирма, что так с чемоданом у порога и стояла. </P> <P>С нижних ступенек поднялся Томас, и Лидия рассмеялась. На голос вышел её муж Генрих, и начались рукопожатия. Лидия собрала на стол, Томас позвонил дочери, наблюдавшей за его берлинской квартирой, и предупредил, что приедет ночевать.</P> <P>- А говорила… «как с лунатиком», – упрекнула Лидия.</P> <P>- Я уше немношко говорьить русский, – улыбнулся Томас.</P> <P>- А я немножко немецкий, – засмеялась Ирма. </P> <P>- А я не сомневалась, что «проба» окажется удачной, потому адрес и дала, – и все рассмеялись. </P> <P>Непринуждённое застолье закончилось заявлением Генриха, зятя Ирмы, что он тоже хочет овладеть русским. </P> <P>- Без проблем, – усмехнулась Лидия, собирая со стола посуду, – запишись на курсы в Русском Доме, только не ленись учить слова. </P> <P>Управлять одной магазинами дочери Томаса было трудно. Генрих, знавший английский и французский, вызвался быть менеджером четырёх магазинов в Берлине, и между мужчинами завязался деловой разговор на немецком. Он требовал внимания. Чтобы не напрягаться, уставшая от дороги Ирма отключила слух. </P> <P>* * *</P> <P>Монотонные, как в улье, голоса перенесли её в сосновый бор, где она впервые сблизилась с Томасом. Истина избитой фразы «любви все возрасты покорны» открылась ей поздно – судьба, однако, сжалилась и дала возможность познать её мудрость. </P> <P>И задумалась: «За что?» Что была неприхотливой и о богатстве не думала? Или Богу захотелось в её лице осчастливить несправедливо обиженный народ? Боясь замутить настоящее, она запрещала вспоминать, но перед глазами, помимо воли, всплывал полуголодный крестьянский быт: в одном углу от входной двери русская печь с широкими полатями; под печкой – куры; в другом углу – телёнок. Когда он начинал мочиться, спешили подставить котелок. Недалеко от него у стены в клетушке под старым столом – маленький, вечно визжавший поросёнок. В центре комнаты ещё один стол, круглый, облупленный, с массивными ножками, что были выточены, как и бабушкино веретено, красиво – в форме вытянутых шаров. Здесь делала она уроки. Единственным украшением большой комнаты была двуспальная, с тугой сеткой железная кровать. Днём на соломенный её матрац складывали лохмотья, на которых спали. Всё это закрывалось ярко-бордовым покрывалом, на него ставили ребром две большие подушки, на каждую набрасывали накидку в оборках из того же материала, что и покрывало, – получалось богато и красиво. </P> <P>Труд в колхозе оплачивали палочками. Их отоваривали булкой хлеба либо литром подсолнечного масла, мешком зерна либо отрубями. На урожай картофеля накладывали большой налог, но уверенность, что спасение в огородах, заставляла сажать помногу, несмотря ни на что. В летние каникулы носила Ирма к поездам чугунок с варёной картошкой. В дороге одну-две картофелины, бывало, съедала. Из «картофельных» тех денег покупали потом тёплую одежду и обувь для зимы, а по большим праздникам – сахар-рафинад. </P> <P>Воспоминания о той жизни и два месяца бархатной осенней заграницы с её одинаковой везде красотой вызвали ностальгию по девственно-милому провинциальному городку, где она выросла, и где Томас собирался открыть парфюмерный магазин. Особенных иллюзий, чтобы не разочаровываться, не строила, однако надеялась, что «проба» окажется удачной. </P> <P>* * *</P> <P>Посматривая на часы, Томас спешил закончить разговор. Через день уезжали они в глухой сибирский городок. </P> <P>Никакие старания Кости не смогли, разумеется, завершить строительство, но подвальное помещение (Keller) с канализацией и центральным отоплением были готовы. В надземной части предстояло доделать коммуникации и отделочные работы – слесарями-малярами Костя занимался теперь вместе с Томасом. </P> <P>Оштукатуренные стены подсыхали долго и становилось очевидным, что к Новому Году не открыться – спешили успеть хотя бы к восьмому марта. Как ждёт своего часа зерно в поле, так в подвале ждали оборудование и заграничный товар, к которому уже была приставлена охрана. </P> <P>Томас готовил Ирме сюрприз и появляться на стройке запрещал. Уверенный, что они когда-то где-то встречались (возможно, в другой жизни), он был счастлив. Беспокойная его душа улеглась, как, щёлкая, укладывается кувшинная крышка, попадая в свой желобок. Он настаивал на домработнице, но глянцевать свой скромный теремок Ирма никому не доверяла. Её хватало на всё: читала художественную литературу, просматривала газеты и удивляла собственной кухней – сибирскими пельменями, продолговатыми клёцками с картошкой, пирогами разного вида, рулетами из пресного и пирожкового теста, что готовила на пару с тушёной квашеной капустой и напоминали кухню его детства. </P> <P>Петруша, завсегдатай их дружного застольного дуэта, хорошо учился по немецкому, и дедушка Томас хвалил произношение, шутя, что его язычок извлекает, как скрипичный смычок, удивительно правильные звуки. </P> <P>Томас плохо понимал язык и не знал российского законодательства, однако он знал международные права и понимал, что на собственность нужны документы. Какие, было делом Кости и его жены Наташи, что, ввиду невыплаты учителям зарплаты, ушла из школы. </P> <P>В мужские дела Ирма не вмешивалась. </P> <P>Томас отправлялся с Костей и Наташей на работу и возвращался поздно, жалуясь, что «вьсе хочьет теньги, а в Германия не так». Ирма понимала, что речь идёт о взятках, но понятия не имела, когда, как и в каких размерах их дают и потому молчала, приглашая к ужину. Утром протягивала сумку с котлетами, жареной курицей или пирожками – кофе и чай готовили в магазине. </P> <P>За неделю до открытия, к 8 Марта, они взяли с собой и Ирму. Томас распахнул двери, и перед нею предстал мир роскоши, где всё блестело, как в дорогих парижских магазинах: дверные ручки, причудливые бра, боковая отделка на искусных стеллажах. В её взгляде читались восхищение и одновременно тревога, и он спросил, что её не устраивает. Она улыбнулась:</P> <P>- Всё сделано, как нельзя лучше, даже страшно... </P> <P>- Мьилая, здесь не стрельять, здесь любовь будьет.</P> <P>- «Не стрельять»? – его же акцентом переспросила она. – Хорошо бы. А ты сторожей нанял?</P> <P>- Два есть, ещё одьин надо. </P> <P>- Нет, ещё четверых надо, чтобы каждый день дежурило по двое – через два дня. Понимаешь? </P> <P>- Да, да, поньимаешь. Это потом.</P> <P>- Нет, не потом – сейчас. </P> <P>- Окей. Как тебье? Нравьится?</P> <P>- Да, очень. Просто супер!</P> <P>Три кассы размещалась треугольником: две недалеко от выхода и одна, центральная, – в глубине зала. На стеллажах расставили парфюмерию и косметику – для женщин, мужчин, детей и подростков. Маленький зал предоставили импортным моющим и чистящим средствам. Для «проб» распаковали флаконы с духами-одеколонами, кремами-помадами, тушами-тенями.</P> <P>Томас сожалел, что в провинциальном городке нет крупной железнодорожной станции, нервничал и волновался, станет ли магазин такого уровня удачной «пробой» в России.</P> <P> </P> <P>(Продолжение следует).</P> <P> </P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?61454'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]