Золотое дно : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/chernov/index.shtml'>Борис Чернов</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/61683/5.jpg" width="145" height="113" alt="Золотое дно"></a> <span class="date"><span>29 июля 2010 00:53</span></span> <h3><i>Автор:</i> Борис Чернов (г. Тольятти)</h3> <h2>Золотое дно</h2> <P><I>Что худо – того бегай. </I></P> <P><I>Что добро – тому следуй. </I></P> <P><I>Но никогда не таи ни добра, ни худа, </I></P> <P><I>А покажи всё, что есть. </I></P> <P>Восточная мудрость.</P> <P> </P> <P><STRONG>Дорогие друзья!</STRONG></P> <P>Всё, о чём говорится в этой книжке, — не художественный вымысел, а нисколько не приукрашенные и не затушёванные повествования о реальных событиях: либо непосредственного участника описанного, либо точные пересказы услышанного от очевидцев, которым я полностью доверял. </P> <P>Первая часть – Невыдуманные истории – автобиографична.</P> <P>Вторая часть – Рассказы – о том времени, когда жил и работал в Якутии (кроме «Длинной дороги в гору»), также основана на реальных фактах и событиях, отражает характер людей и общественные отношения того времени.</P> <P>С золотом я соприкасался многократно почти все тринадцать лет, проведённые в Якутии. </P> <P>Мыл его вечерами после основной своей работы и в выходные буквально с первых дней приезда в Оймяконский район. </P> <P>Жил бок о бок с золотодобытчиками и приисковыми геологоразведчиками. </P> <P>Один сезон отработал в полевой топогеодезической партии, которая готовила данные для составления смет по отработке новых россыпей, производя съёмку местности и составляя подробные карты. </P> <P>После этого трудился в литейном отделении ремонтно-механических мастерских, где капитально восстанавливали приисковую землеройную технику, изготавливали некоторые узлы для золотоизвлекательных приборов. </P> <P>Бригадиром у нас был Виктор Кузнецов. В зимнее время он работал по совместительству на небольшой обогатительной фабричке, занимался извлечением из тяжёлых, так называемых чёрных шлихов, накопленных на всех приисках района за летний промывочный сезон, остатков этого драгоценного металла, тех почти микроскопических частиц, которые невозможно было выделить гидромеханическим способом. </P> <P>Мастером в литейке был замечательный человек, коренной ленинградец Михаил Васильевич Березин. Девятнадцать лет «оттрубил» он в гулаговских лагерях Дальстроя «по делу Кирова». Но не был сломлен. Мало того, не ожесточился, не изменил своим убеждениям. И после реабилитации не только работал на благо общества, не жалея сил, но и активно, даже яростно выступал против волюнтаристских «реформ» своего избавителя от несправедливого наказания — борца с культом личности Сталина, — против Хрущёва. </P> <P>Год с небольшим я работал в спецсвязи, перевозил с товарищами добытое на приисках золото в райцентр и дальше. </P> <P>Потом, когда перешёл в газету, постоянно встречался с геологоразведчиками-поисковиками и золотодобытчиками, многократно бывал на отрабатываемых открытым способом россыпях-полигонах, в шахтах, в старательских артелях, на драге... Писал не только о людях, но и о проблемах отрасли. </P> <P>В качестве члена районного комитета партийно-государственного контроля (преобразованного вскоре в народный контроль) участвовал в проверках состояния сохранности золота на приисках. Довелось поработать и в старательской артели. Так что почти обо всех проблемах золотодобычи мне известно не понаслышке. </P> <P>Надеюсь, что узнать об этом интересно и читателям, подавляющее большинство которых имеет о теме данного разговора в лучшем случае самые общие представления. Но предлагаемые рассказы — не только о золоте. </P> <P>Название «Золотое дно» родилось не случайно. В нём, во-первых, передано моё восприятие Якутии как богатейшей кладовой разнообразных природных богатств, поистине золотого дна нашей страны. Во-вторых, «золотое дно» — это и люди, благодаря самоотверженному труду которых в нелёгких условиях Севера несметные богатства этого сурового края становились достоянием всего народа. Кстати, и людей Север обогащал морально, духовно, закалял, выковывал работников, не страшащихся никаких трудностей — создавал самый ценный капитал государства. </P> <P>И, наконец, третья составляющая названия — «дно». Это тоже люди. Да, немало там было и тех, кто подпадал под это определение. Оказались на социальном дне они в силу разных обстоятельств. Но одни так и оставались обузой для общества, а то и его врагами, опускались, ожесточались, наносили вред. Другие же находили в себе силы переломить судьбу, с помощью того же общества изменялись к лучшему, становились не только равноправными его членами, но и равноценными. </P> <P>Кое-что рассказано и о них. Сумел ли убедительно, доходчиво передать хоть часть своих наблюдений и впечатлений — судить вам. </P> <P>Считаю необходимым подчеркнуть и такой момент: все имена и фамилии, упоминаемые в первой части, реальны.</P> <P>Мне предлагали некоторые из них изменить по причине полного или частичного их сходства с реальными лицами неких тольяттинских персон.</P> <P>По зрелому размышлению решил не следовать этому совету: ведь изменённые или вымышленные имена точно так же могут вызвать любые ассоциации. Не оставлять же на этом основании безымянными тех, кто заслуживает доброго слова.</P> <P> </P> <P><I>«В любой истории, как и в любом романе, встречаются места необходимые, места служебные – места скучные. Но избегать их не следует, ибо тогда не будет ясной дальнейшая связь событий…»</I></P> <P>Валентин Пикуль.<I></I></P> <P>«Слово и дело».</P> <P><B></B> </P> <P><B>Невыдуманные истории</B></P> <P><B></B> </P> <P><B>Золотые… отходы</B></P> <P>В Якутии я оказался случайно. Впрочем... </P> <P>После окончания техникума по специальности техник-сталеплавильщик успел проработать подручным сталевара в мартеновском цехе на Макеевском металлургическом заводе имени Кирова всего два месяца: август и сентябрь. </P> <P>Затем -- армия. Служба в Амурской области, в двенадцати километрах от Благовещенска, затем в Приморском крае, в Сучане, нынешнем Партизанске. </P> <P>Демобилизовавшись, вернулся на родину, на Украину, в Черкасскую область. </P> <P>В небольшом городке Каменка, где тогда мы жили, было только одно место, где я мог найти работу по близкой мне специальности, — завод текстильного машиностроения. </P> <P>Техник-сталеплавильщик, даже такой неопытный, как я, был там как раз нужен позарез. На заводе готовились осваивать стальное литьё, точнее, литьё по выплавляемым моделям. До этого здесь плавили только чугун, медь и алюминий, да и то отливали детали крупные, несложной конфигурации. </P> <P>А литьё по выплавляемым моделям в начале 1957 года было самой передовой технологией в литейном производстве. По точности и чистоте отливок, по возможности отливать детали самой сложной конфигурации с ней не мог равняться ни один из существовавших на ту пору способов литья, тем более, стального. </P> <P>Правда, всё это было ещё в перспективе, хотя и ближайшей. И я согласился, хотя был не литейщик, а сталеплавильщик. </P> <P>Однако при прохождении медкомиссии врачи вдруг заявили, что в горячем цехе мне работать нельзя. Невроз сердца обнаружили. Говорю «вдруг», поскольку для меня это было сногсшибательной новостью, большой и неприятной неожиданостью: перед армией я работал в мартеновском цехе, где условия труда очень сложные, тяжёлые. К тому же перед самым окончанием техникума учился в аэроклубе, готовился поступать в лётное училище и без малейших замечаний прошёл все многочисленные медицинские комиссии. Строжайшие! В том числе и по линии облвоенкомата. И вдруг... </P> <P>Но я рвался на работу, тем более такую перспективную, а главное, интересную. И по молодости лет, по глупости не внял мнению врачей и уговорил их дать добро на работу в литейном цехе, куда меня поначалу направили формовщиком. Где и проработал полгода с другим демобилизованным — Володей Мингалёвым, — прежде чем отделение стального литья было сдано «под ключ». </P> <P>Обучаясь в техникуме, я неплохо представлял себе бессемеровское производство, множество раз наблюдал в работе конвертеры, был на практике на дуговой электропечи и в мартене. Что же касается выплавки стали на установках ТВЧ (токов высокой частоты), то об этом имел представление только по учебникам, да и то в общих чертах. О литье же по выплавляемым моделям даже не слышал. А тут не только приходилось осваивать новое производство самому, но и учить людей своей бригады. </P> <P>Правда, за месяц до перевода на участок ТВЧ, я, электрик Таня Сёмкина — выпускница техникума и заместитель начальника цеха по технологии были направлены в месячную командировку на Орловский завод «Текмаш» родственного нам профиля, где на практике осваивали всё это время новую для себя технологию. </P> <P>Однако даже месячная стажировка (а отнеслись мы к поручению, надо отметить, с полной ответственностью: я, например, фиксировал в дневнике практики буквально каждую мелочь) не могла стереть все «белые пятна», и у себя наладить дело мы не могли по меньшей мере ещё месяца три. </P> <P>К тому же на заводе, как сразу выяснилось, не было многих необходимых для нового производства материалов. Достаточно сказать, что в первые полтора-два месяца снабженцы завода буквально опустошили не только заводскую лабораторию, но и городские аптеки, добывая необходимые химикаты. </P> <P>Для набивки плавильного тигля нужен был абсолютно чистый кварцевый песок. А нам доставили целый вагон его с небольшими примесями глины. При высокой температуре глина расплавлялась, становилась электропроводной, и потому тигель пробивало высоким напряжением, дальше вести плавку в нём было невозможно. И так случалось по два-три раза за смену, а то и чаще. Приходилось отмывать песок от примесей глины вручную... </P> <P>И таких «мелочей» было с переизбытком. </P> <P>Силами заводских служб изготовили и внедрили несколько приспособлений (шкаф для выплавливания из форм стеариново-парафиновых моделей, печь для прокаливания форм, станок для отрезки отлитых деталей от литника, новые опоки) а также свой химический способ очистки отлитых деталей от пригара и пр. </P> <P>Завод имел довольно обширные международные экономические связи, поставлял производимые машины для текстильного производства в 17 стран, в том числе и в развитые — Германскую Демократическую Республику и Чехословакию. </P> <P>И вот из-за того, что мы затянули освоение нового производства и срывали изготовление одной из деталей тростильной<A title="" href="#_ftn1" name=_ftnref1>*</A> машины — нитеводителя, имеющего сложную конфигурацию и трудную для литья форму (на детальке было несколько мест, где соседствовали тонкие и толстые, объёмные места), завод начал срывать план поставок, в первую очередь по экспорту. Достаточно сказать, что по плану мы должны были поставлять в Чехословакию в месяц 12 тростильных машин, на каждой из которых, если мне не изменяет память, имелось не то 92, не то 96 нитеводителей, да ещё где-то по 130-140 прилагалось в комплекте запчастей. </P> <P>А у нас очень часто в эти первые месяцы из отформованных 180-210 таких деталей на одну плавку, продолжающуюся в среднем два с половиной — три часа, выходило годных всего-то 15-20 штук! А иногда и меньше. </P> <P>К тому же руководство завода в расчёте на быстрое освоение нового производства отказалось от поставок с другого предприятия заготовок для нитеводителей. Конечно, такой шаг понять можно было: зачем зависеть от поставщика заготовки, которая становилась необходимой деталью аж после пятидесяти двух операций, если завтра-послезавтра будем иметь вдоволь отливок, становящихся изделием после трёх операций!</P> <P>Но реальность на этот раз оказалась очень далёкой от планов. </P> <P>Сознавая, что от нас и только от нас зависит выполнение заводом важного заказа и несмотря на то, что оплата была повременной, мы, тем не менее, практически каждый день работали больше восьми часов, стараясь сделать хоть одну лишнюю плавку. Подчеркну, работали сверхурочно совершенно бесплатно, получая только за восемь часов. И не рассчитывали на большее, поскольку знали, что сверхурочных официально разрешалось очень мало. Естественно, никто нас не заставлял. </P> <P>Единственным поощрением за такой труд были редкие, к какому-нибудь празднику, небольшие премии, а так — благодарности и грамоты. А мне, как главному «виновнику» бескорыстной ударной (не по результатам — по стремлению их добиться) работы было к 40-летию Октябрьской революции присвоено звание «Лучший сталевар завода». В те годы такое поощрение было как бы преддверием к представлению к правительственной награде. К сожалению, в трудовую книжку это поощрение почему-то записано так и не было, о чём я до сих пор жалею. </P> <P>Но наши старания нередко пропадали впустую то из-за внезапно прогоревшего тигля, то ещё по какой-нибудь причине. Нередки были остановки из-за грязной технической воды, используемой для охлаждения установки, преобразующей переменный электроток напряжением 380 вольт в постоянный высокой частоты и напряжением 10-12 тысяч вольт. Было множество других неполадок. Но после каждой мы становились опытнее, придумывали профилактические меры, внедряли различные приспособления... </P> <P>Вот один из примеров, характеризующих наше отношение к работе. </P> <P>Детальки, которые мы отливали, были очень мелкие, и в то же время в двух местах имели резкие утолщения. И чтобы не было недоливов или при остывании они не сильно деформировались, чтобы в этих утолщениях не образовывались раковины-пустоты, заливали металл мы в сильно разогретые формы. Накалены они были докрасна. И поэтому я держал их клещами, которые опирал на колено, и старался, чтобы струя расплавленного металла с первой же капли попадала в отверстие-летник. Было это непросто. Ведь на расплавленную сталь смотреть возможно только через очень тёмные очки. А отверстие формы, нагретой только до вишнёвого цвета, через такие очки не увидишь. Делали так. Подручный сталевара или Таня-электрик крутили вороток, постепенно наклоняя тигель. Первая капля расплавленного металла попадала либо непосредственно в летник, либо рядом с ним, на форму. И при её освещении я уже уверенно улавливал струю. </P> <P>Но однажды Таня поторопилась и слишком быстро наклонила тигель. Металл расплескался, и не только по верхней части формы, но и по поддону, стоящему на полу перед тиглем, рядом с моей ногой, о которую опирались клещи. Чувствую, как от жара расплескавшегося металла мне жжёт ногу, но терплю, чтобы не испортить форму, в которой должно получиться 35-40 деталек. Жжёт невыносимо, но терплю, как говорится, на последнем издыхании. Но вот форма залита, я аккуратненько ставлю её на пол, чтобы, не дай бог, не опрокинулась. Быстренько не сажусь — падаю на задницу прямо здесь же, на пол и сдёргиваю сапог. «Да как же ей не болеть, бедной моей ноженьке!» Прямо на месте большого пальца в двух слоях фланелевой портянки ещё тлеют дыры размером с царский пятак. Оказывается, мелкая брызга металла каким-то образом попала прямо в трещину пересохшего от жары солдатского сапога... Сильно обгорели не только мякоть пальца, но и ноготь, и он так и не восстановился до сих пор. </P> <P>Но тогда я был доволен собой, рад, что сумел вытерпеть такую боль ради спасения нескольких десятков дефицитных отливок. Кстати, на больничный не уходил. </P> <P>Однажды, когда дело шло особенно удачно, мы, проработав часов одиннадцать и сделав три плавки, решили не пренебрегать таким счастливым стечением обстоятельств и «запустили» четвёртую. А сами сели ужинать. Нас было четверо: я, мой подручный, Таня-электрик и её наставник Саша, самый старший из нас — ему было немного за тридцать. Специалист он был — выше всяких похвал. Начитанный, с изобретательской жилкой. Например. На заводе почти десять лет пылилась трофейная автоматическая телефонная станция. Весь инженерный корпус завода и связисты райцентра ничего не могли с ней поделать, так как не было схем. А Саша без всяких схем разобрался во всём и в течение месяца станция начала работать. Или ещё. Телевидение тогда только-только начинало входить в силу. Ретранслятор был лишь в Киеве, это от нас около 250 километров. Нигде в городке телепередач, естественно, не принимали. А Саша принимал. Короче, мне казалось, что он знает всё на свете. </P> <P>Так вот. Сели мы ужинать. И решили «с устатку» выпить граммов по 50. Спирт нам выдавали, хоть и немного, для профилактики трансформатора-преобразователя, а особенно громадной, под полметра, лампы-выпрямителя, преобразующей переменный ток в постоянный. </P> <P>В то время, во всяком случае, на нашем заводе, сколько помнится, за выпивку строго не спрашивали. </P> <P>Так вот, выпили мы, поели. Минут через десять я подошёл к тиглю, проверить ход плавки. Только поднял крышку, из тигля на меня пахнуло расплавленным металлом, — сердце мгновенно заколотилось так быстро и так сильно, что, мне казалось, его удары были слышны за несколько метров. Дышать стало невозможно. </P> <P>Перепугался я страшно. Никогда не испытывал такого страха, даже когда тонул однажды и понимал, что нет спасения. Показалось, что вот сейчас, сию минуту сердце не то что разорвется — разлетится, как граната, на мелкие осколочки. Дыхание сперло до труднопереносимой боли в горле... </P> <P>Таким было первое наглядное подтверждение правоты медиков, не советовавших мне работать в горячем цехе. </P> <P>Правда, Саша моментально сориентировался и тут же успокоил, в нескольких словах объяснив, как за счёт регулирования дыхания быстро привести работу сердца в норму. Проделывать это можно было только в состоянии полного покоя, и в один из моментов тоже было страшно, так как сердце на какой-то краткий промежуток времени... останавливалось. Но я верил в познания Саши и в этом вопросе. </P> <P>Потом было ещё несколько подобных приступов. Помня первый опыт и уже более подробные наставления Саши, я перестал пугаться, но всё же решил не искушать судьбу, и хотя работа сталеваром мне очень нравилась, была престижной и высокооплачиваемой, хотя я был главным кормильцем нашей немаленькой семьи (отец как инвалид войны второй группы получал 245 рублей пенсии, сестра Лиза, на четыре года моложе меня, работая на этом же заводе сверловщицей, получала раза в четыре меньше меня, около 310-350 рублей, младшие сестрёнка и братик ещё ходили в школу, а мать хозяйничала по дому, лишь изредка подрабатывая), всё же решил уволиться. И уехал погостить к одной из старших сестёр, на Кубань, надеясь со временем подыскать более подходящую работу. </P> <P>Уволился не сразу, а лишь когда работа вошла в колею, мы стали трудиться сдельно, когда успел научить - «натаскать» своего подручного самостоятельно вести теперь уже налаженный процесс, и мы несколько месяцев работали двумя бригадами, в две смены. </P> <P>Решение уволиться ускорили два события: неудачно, по моей вине, завершившееся увлечение приехавшей в Каменку практиканткой выпускного курса финансово-кредитного техникума и обида на нового начальника цеха, по незнанию обвинившего меня в одном нечистом деле и в категорической форме отказавшегося отменить несправедливый приказ о наказании. А дело обстояло так. После перехода на сдельную оплату и разделения на две смены мой бывший подручный по наущению своей подружки-стерженщицы начал заниматься приписками. И среди более чем десяти накладных, по которым и были видны приписки, в одной, сданной и подписанной новым бригадиром в первый же день его самостоятельной работы, числились те же детали, на которые я выписал накладную накануне, в последний день нашей совместной работы, и в которой мой подручный, как и остальные члены бригады, собственноручно расписался. </P> <P>Из этого следовал однозначный вывод: я лично и оставшиеся в моей бригаде люди ни одной копейки за счёт приписок не получили, не имели к ним никакого отношения. Об этом письменно покаялся и новоиспеченный бригадир. Но приказ о моём наказании так и не отменили, а выше жаловаться я не захотел. </P> <P>В общем, как уже сказал, после увольнения я уехал на Кубань. Но это только так говорится — «в гости». На самом деле я сильно переживал, никак не мог принять решения, как жить дальше, какую работу выбрать. Мне тогда казалось, что нет и не может быть работы лучше, чем работа сталеваром. Там я чувствовал себя поистине всемогущим. И не только чувствовал, знал, что то, что делаю, сумеет далеко не каждый, чему пример видел еще в Макеевке — сталеваром нашей смены на печи №2 был выпускник ремесленного училища, причем, одним из лучших сталеваров Советского Союза, о нём не раз писали центральные газеты; а на соседней печи выпускник Московского института стали, самого престижного по подготовке сталеплавильщиков, несколько лет оставался на ролях второго подручного сталевара, которых в бригаде было три. Ведь сталеварение в те годы во многом было ещё искусством... </P> <P>У меня же кое-что получалось. Но вот сердечко подкачало. Гостя у сестры, как-то в поисках подходящей работы поехал в Краснодар, где случайно забрёл на рынок. У входа увидел объявление о наборе желающих работать в Якутии. </P> <P>Всех брали только в качестве разнорабочих. Но ещё перед демобилизацией намеревался поехать на Север, о котором немало читал. Мечтал попасть в Норильск. О тамошнем металлургическом комбинате сослуживцы едва ли не сказки рассказывали. И «просто Севером» я был основательно заражён. Много читал об охотниках, зверобоях и рыбаках, о полярных исследованиях, героизме полярников. Моя романтическая натура желала чего-то необыкновенного, трудно достижимого. И, увидев объявление о наборе в Якутию, тут же решил: раз нельзя мне работать в горячем цехе, — поеду в места холодные. </P> <P>Короче говоря, через неделю приехал из станицы, где не столько гостил, сколько томился от безделья, заявился в Краснодар, на сборный пункт. </P> <P>В этот же день получил часть подъёмных, познакомился с несколькими такими же вербованными. Среди них был намного старше меня Николай Бежаев, с которым мы как-то сразу прониклись друг к другу симпатией. Недавний офицер-сапёр, которого, как узнал от него самого, во время очередного хрущёвского сокращения наших Вооружённых Сил «попросили» из армии за чрезмерную любовь к спиртному, оказался неплохим товарищем. </P> <P>А вообще договорники в нашей группе, наверное, как и в большинстве таких же групп, были тем ещё «кадром». Это прямо-таки попёрло в глаза сразу же после выезда из Москвы, с Ярославского вокзала: начались повальные пьянки, картёжные игры на деньги, драки. Уже в Тахтамыгде, откуда наш путь продолжился на самолётах, дошло до поножовщины. </P> <P>Николай, невероятно сильный физически, о чём поведаю ниже, всегда был готов лезть в драку «за правду», хотя и не особенно утруждал себя выяснением, на чьей она стороне, был отнюдь не трусом, а в подпитии ему вообще было море по колено. Видимо, именно из-за его пагубного пристрастия к вину от него и ушла жена, кажется, к какому-то самостоятельному и потому состоятельному человеку, и Николай вбил себе в голову мысль заработать на Севере большие деньги и таким образом доказать ей, что и он далеко не конченый. </P> <P>Попали мы в золотодобывающий район, на прииск. Всех нас, пятнадцать «новобранцев», определили в плотники. А рабочим приисков, не связанным непосредственно с добычей драгоценного металла, разрешалось в свободное от работы время «мыть золото» там, где прииску это было не выгодно. </P> <P>И Николай загорелся целью найти «золотую жилу». </P> <P>Это, конечно, образное выражение. На приисковом участке, где мы начали свою северную одиссею, в местах, ещё два года назад (до 1956-го) относящихся к Дальстрою — одному из крупнейших отделений ГУЛага — добывалось россыпное золото, в основном открытым способом или в неглубоких и небольших по размеру подземных выработках. </P> <P>В первые годы работы прииска Победа, а это был 1943 год, россыпи здесь были сказочно богаты. По рассказам старожилов, скорее смахивающих на легенды, попадались такие «карманы»<A title="" href="#_ftn2" name=_ftnref2>*</A>, где на лоток<A title="" href="#_ftn3" name=_ftnref3>*</A>* намывали до восьмисот граммов золота. А в 58-м, когда мы туда приехали, в промышленную отработку принимались россыпи с содержанием в кубометре песков больше двух граммов на открытых полигонах и при четырёх граммах и больше, если золотоносные пески добывались подземным способом. </P> <P>Два грамма в кубометре и восемьсот — в лотке! От такого сравнения голова шла кругом. И наслушавшись подобных легенд, а также многочисленных рассказов бывших заключённых, которых в момент нашего приезда находилось на участке около половины от общего числа жителей, что в лагерях золото было наиболее ходовой валютой (грамм чая или грамм спирта стоил грамм золота) и что немало этого металла было припрятано зеками, да так и пропало где-то, не востребованное по причине неявки хозяев, Николай не сдерживал свой пыл, свою «золотую лихорадку». </P> <P>Итак, всем работникам приисков, не связанных напрямую с добычей и промывкой золотоносных песков, разрешалось после работы заниматься индивидуальной старательской добычей. И не работникам приисков — тоже, только им уже и в рабочие часы. </P> <P>Желающему выдавалось специальное именное разрешение, в котором указывалось, на какой именно россыпи (как правило, ранее отработанной прииском), с какой шурфовочной линии и по какую владелец этого «Разрешительного удостоверения» имеет право заниматься старательством. </P> <P>Шурфы — это такие вертикальные выработки, наподобие колодцев, которые геологоразведчики или старатели (эти — для себя) выкапывают, а в мерзлоте долбят, оттаивают («на пожог») или взрывают, добираясь до целика, то есть до материковой скалы, и по пробам в вынутом грунте определяют мощность золотоносных песков и содержание в них драгметалла в одном кубометре. А по показателям многих шурфов, которые обычно «бьют» через 10-<ST: metricconverter ProductID="20 метров" w:st="on">20 метров</ST:> (редко — через пять) по линии, которые, в свою очередь, расположены параллельно одна другой на расстояниии от 10 до <ST: metricconverter ProductID="50 метров" w:st="on">50 метров</ST:>, обсчитывают запасы данной россыпи. </P> <P>Так вот, «стараться» можно было лишь на строго отведённом месте. И хотя никто за этим специально не следил, обмануть геологов было невозможно — на каждой россыпи, оказывается, даже на расположенных по соседству, золото отличается не только по химическому составу, но даже по внешнему виду, подчас так заметно, что даже мы, новички, уже через несколько дней научились определять, откуда оно. А по точному химическому составу, как я узнал позднее, можно определить с абсолютной достоверностью, откуда, с какого месторождения не только Советского Союза, но и мира та или иная золотинка. Естественно, если она не была каким-либо способом обработана. </P> <P>А в «Разрешительном удостоверении» оговаривалось, что сдаваемое золото должно быть добыто только на той россыпи, которая указана в данном документе. И сдано оно в золотоприёмную кассу должно быть в тот же день, не позднее полуночи. </P> <P>В случае обнаружения у кого-нибудь хотя бы нескольких граммов не сданного вовремя золота или не с разрешённой ему россыпи, — он мог «загреметь» в лагерь, отнюдь не пионерский. И обещанный минимум был тоже отнюдь не маленький — восемь лет. </P> <P>Правда, за девять месяцев моего пребывания на этом участке, который назывался «Сох», что по-якутски значит «нет», «нету», было несколько случаев, когда у мужиков, как правило, пьяных, участковый милиционер обнаруживал не сданное вовремя золото, в том числе у бывших заключённых, но никого к ответственности не привлекли, только постращали. А в золотоприёмной кассе принимали любое золото, которое человек приносил, независимо от того, с той ли оно россыпи, которая была определена старателю, или даже с отрабатываемой прииском в настоящее время. Или вообще с «неопределённой» биографией. При этом начальство резонно рассуждало, что лучше принять самим, чем оно «уплывёт» куда-нибудь далеко. Конечно, это не значило, что нарушитель мог рассчитывать на снисходительность, если бы его поймали во время хищения металла с промывочного прибора. </P> <P>На Сохе за грамм «старательского» золота платили меньше, чем где-либо из шести приисков района, — восемь с полтиной. В то время как себестоимость добываемого прииском золота была раз в пять-шесть выше. </P> <P>Тем не менее и при таких расценках даже на давно отмытых полигонах была вероятность подзаработать. Иногда — довольно прилично. </P> <P>Но занимались старательством далеко не все, кому это разрешалось. Непрестижным считалось. Старателей-одиночек, не работавших на предприятии, считали едва ли не бродягами. </P> <P>Первое моё непосредственное знакомство с самородным рассыпным золотом произошло на Сохе. </P> <P>Из большой группы вербованных, прибывших в район, на прииск Победа нас направили пятнадцать человек. А из них шестерых, в том числе Николая Бежаева и меня, послали на этот, самый дальний участок, расположенный в ста десяти километрах от базового посёлка прииска. Всех нас оформили плотниками. </P> <P>С первого же дня мы начали рубить жилые дома. </P> <P>Я сначала занимался подсобными работами. Заготавливал мох, который плотники использовали для заделки щелей между венцами срубов намного охотнее, чем паклю, рубил в недальней тайге тонкие лиственницы на жерди, ошкуривал брёвна. Затем Николай постепенно научил меня обтёсывать брёвна, подгонять венцы, соединять их в лапу, долбить пазы и зарезать шипы, готовить и устанавливать сваи, на которые насаживали первый венец, врубать половые лаги, вставлять в сруб дверные и оконные коробки, выполнять прочие работы, кроме самых сложных. А прежде всего — делать и правильно насаживать топорище. </P> <P>В тех условиях это было не такой простой задачей. Берёза там — редкость. Местной необходимой толщины практически не найти. Не вырастает она в тех местах толще руки мужчины — от мороза лопается ствол, а затем загнивает. А из ящичной тары берёзовые дощечки — тонковаты, редко-редко попадётся подходящая. Лиственничная же древесина для топорища не очень-то годится, топорища из неё быстро ломались. А ведь для каждого вида работ и топорище должно быть иным. Тогда и работа спорится, и качество нужное. </P> <P>Второе — уметь правильно наточить топор. Тоже для каждой работы по-иному: шкурить брёвна хорошо таким, а обтёсывать — лучше направленным уже иначе. Опять же, сухое бревно, сырое или мёрзлое — к каждому подход разный. </P> <P>В общем, для меня, практически не имеющего раньше дела с древесиной, с деревом (в Каменке дрова испльзовали только для растопки, а топили углём), многое было настоящим откровением. Не имел я ни малейшего представления и о том, как правильно наточить пилу и тем более сделать её разводку. А разве мог даже помыслить, что на скорости и качестве работы может сказаться такая, на мой взгляд, мелочь, как ручка двуручной пилы. Так вот, ещё как сказывается!</P> <P>Николай как-то незаметно, ненавязчиво взял надо мной шефство. И когда после сдачи первого сруба четырёхквартирного дома я уже начал кое-что делать самостоятельно, мы стали работать только вдвоём. </P> <P>Для ускорения работы мы лесов не устраивали. Связав четыре-пять венцов, подгоняя брёвна на земле, в дальнейшем работу строили так: каждый шкурил своё бревно, затем вдвоём, поднимая за более тонкий конец, ставили их на сруб практически вертикально, я залезал на верхний венец, а Николай брался руками, сведёнными в замок, под комель и поднимал тяжеленное лиственничное шестиметровое бревно до тех пор, пока я не осиливал перевесить его через уже сооружённую стену будущего дома и не укладывал его наискосок, развернув так, чтобы оно устойчиво лежало в качестве гипотенузы на двух катетах-стенах. После этого Николай поднимался наверх и начинал подгонять очередной венец, а я придерживал обрабатываемую лесину, зарезал и выдалбливал замок. </P> <P>К середине декабря мы успели соорудить ещё два сруба под двухквартирные дома, а в одном из них сделали всё, кроме крыши; один небольшой домик разобрали на давно уже закрытом участке Твёрдый, в двенадцати километрах от Соха, перевезли и собрали. Кроме того, когда уже окончательно лёг снег, вечерами срубили маленький домик: комнатка была размером четыре с половиной метра на четыре и тамбурок такой же ширины и длиной полтора метра. </P> <P>Сюда мы планировали перебраться с Николаем из общежития-барака, где нас жило четырнадцать человек и где практически ни один день не обходился без пьяных драк. Но сначала «выплыла» неожиданно очень срочная работа — строили по аккордному наряду компрессорную для вновь открываемой шахты. А потом плотницкую бригаду расформировали, и мы с Николаем стали часто работать в разные смены. Недостроенный домик, без крыши и полов, по дешёвке продали прииску за сумму, равную месячному заработку плотника. </P> <P>А до наступления настоящих морозов, то есть числа до двадцатого сентября, мы три субботних вечера (тогда ещё была шестидневная рабочая неделя) и три воскресных дня мыли золото. Втроём. Николай, второй его приятель, точнее, собутыльник Васька Баскаков и я. </P> <P>Морозы, если считать по европейским меркам, начались очень рано, двадцатого августа, на следующий день после нашего приезда на Сох. Ночью было минус семь. Но нам было важно, чтобы вода была и грунт не очень мёрзлый. А полигоны были свободны от снега и потому днем хорошо прогревались, так как дни были солнечные. </P> <P>Кстати, метеорологи утверждают, что в Якутии солнечных дней в году не меньше трёхсот. Николай расспросил у знатоков, каким должно быть примитивное промывочное приспособление — проходнушка. И сам соорудил её. Получилась она на славу, удобнее и аккуратнее, чем у местных. </P> <P>Проходнушка представляет собой жёлоб шириной 32-<ST: metricconverter ProductID="35 сантиметров" w:st="on">35 сантиметров</ST:>, в нашем случае деревянный, и длиной около двух метров. Дно жёлоба устилается резиновым рифлёным ковриком, прижатым решёткой. В верхней части — бункер-грохот, представляющей собой вогнутый лист железа с пробитыми отверстиями, в которые свободно должен просыпаться смываемый водой некрупный грунт. Лучше всего для грохота подходит часть разрезанного по диагонали металлического бочонка. </P> <P>Проходнушку устанавливают с небольшим наклоном. Грохот располагается с более высокой стороны. На него насыпают золотосодержащий грунт и, поливая его водой, перемешивают буторкой до тех пор, пока на грохоте не останутся лишь чисто отмытые от песка, глины или ила камешки, не прошедшие в отверстия. </P> <P>Буторка — похожая на лентяйку для мытья полов металлическая «лопаточка», как правило, одно «крыло» ее заострённое, чтобы при необходимости грунт можно было разрыхлить. Это не только главный инструмент старателя. Разного размера и формы буторки есть в арсенале и промывальщика-геологоразведчика, и съёмщика металла с промышленного обогатительного устройства. </P> <P>Провалившийся через отверстия грохота грунт, постепенно размываясь на отдельные песчинки, сносится по жёлобу водой, а золотинки, имеющие несравненно больший удельный вес, вода не способна смыть, и они оседают на неровностях коврика. Вот и все премудрости. Если, конечно, не считать умения выбрать правильный наклон жёлоба, необходимый напор воды и ещё многих-многих мелочей, которые необходимо учитывать в каждом конкретном случае, чтобы добиться максимально возможного «выхода» металла. </P> <P>Оседает на коврике не только золото, а всё, что имеет относительно большой по сравнению с песком и глиной удельный вес: обрывки проволочек от тросов, медные осколочки от взрывателей, тяжёлые минералы, чаще всего там попадались пирит и халькопирит, касситерит... Всё это так называемые чёрные шлихи. В конце смены их с ковриков стряхивают в лоток, где и домывают окончательно, «доводят». </P> <P>При промышленной добыче отделённые от золота чёрные шлихи отправляли на дальнейшую обработку, поскольку на них оставались микрочастицы золота. Кроме того, в пирите и халькопирите, наряду с другими химическими элементами, также золото содержится, хотя и в небольших количествах. Мы же видимые невооруженным глазом крупицы вручную отделяли от драгметалла и выбрасывали. Затем золотой песок (часть его представляла едва заметные глазом пылинки) стряхивали с лотка на гладкий металлический совок, содержимое просушивали, прокаливали над костром. Пыль сдували. На этом наша работа по извлечению металла из золотосодержащего грунта заканчивалась. </P> <P>В золотоприёмной кассе приносимый драгметалл обрабатывали магнитом, все крупинки золота, имеющие вкрапления кварца, толкли в ступке, травили в кислоте, промывали, снова сушили и прокаливали и после взвешивания, зная пробность золота на данном полигоне, пересчитывали на стопроцентное содержание. </P> <P>Кстати сказать, только что добытое, «сырое» золото далеко не всегда бывает похоже на тот благородный металл, которым мы привыкли любоваться в виде ювелирных изделий. Часто — ни по цвету, ни по блеску. Оно скорее напоминает размятый в мелкую крошку табак. И если бы не более крупные золотинки, начинающему старателю непросто на взгляд определить, что у него в лотке. </P> <P>Как об особо «коварном», «хитром» немало слышал о золоте «в рубашке».</P> <P>Видеть его не видел, но по рассказам представляю.</P> <P>Это, как правило, относительно крупные золотинки, покрытые минеральным налётом от белого до чёрного цвета. Иногда довольно «мягким», так что, потирая самородочек между пальцами, можно его стереть, как, например, с монеты грязь или патину. Иногда же «рубашка» бывает похожа на посудную эмаль — гладкой и твёрдой, — от которой освободиться нелегко. И у малоопытного старателя «одетое» золото, случается, уходит в чёрные шлихи.</P> <P>Такой металл чаще всего попадается в ручьях со слабым течением и сильно минерализированной водой. А «рубашка» — это своего рода накипь, как на стенках и дне старого чайника. Правда, впоследствии мне пришлось видеть и по-настоящему красивое рассыпное золото. </P> <P>Ещё в детстве, зачитываясь сказами Бажова, я мечтал так же, как и его персонажи, найти «муравьиную тропу», по которой эти трудолюбивые насекомые, где-то найдя золотые пылинки, несли их в муравейник, и с каждым их шагом эти пылинки становились всё больше и больше, пока не превращались в самородки... Дальше моя фантазия не срабатывала. Я сам себе не мог объяснить, зачем бы оно мне понадобилось, золото. </P> <P>Тем не менее в многочисленных ключах, бьющих на скалистых берегах речки Тясмин в Каменке, я иногда часами засматривался на сверкающие на их дне мелкие блестящие частички. Много позднее узнал, что это кристаллики слюды, вымытые из гранита. А тогда принимал их за золотинки. </P> <P>Когда в первые два-три свободных дня после приезда на Сох я бродил по старым отвалам много лет назад отработанных золотоносных полигонов, взгляд мой невольно выискивал нечто блестящее. Такими находками чаще всего оказывались отдельные кристаллы пирита или халькопирита, иногда спаянные в довольно крупные куски породы, либо вкраплённые в другие минералы. </P> <P>Потом мои взоры стали привлекать мелкие прозрачные палочки-кристаллы пьезокварца, нередко попадающиеся в кавернах простого кварца, имеющего чаще всего молочный цвет. Эти кристаллики обычно попадались целыми «семействами» — друзами. </P> <P>Из клондайковских рассказов Джека Лондона помнил, что жильное (рудное) золото попадается как раз в кварцевых массивах среди других скальных пород. Но и в кварцевых кусках золота ни разу не обнаружил. </P> <P>Лишь впоследствии узнал, что рудное золото чаще всего попадается в кварце, имеющем ржавые прожилки или такого же цвета каверны. И за редким исключением его крупицы в кварце имеют такие малые, подчас микроскопические размеры, что рассмотреть их невооружённым глазом практически невозможно. И что видимое на глаз золото в кварце реально увидеть лишь в нетронутой природой монолитной скале, в жиле. </P> <P>Из кварцевых жил в россыпи золото давным-давно, многие тысячи, даже сотни тысяч лет назад «вышелушилось» благодаря резким сменам температур и разным коэффициентам теплового расширения этих двух минералов-спутников. Так что в обломках кварца, «работанных» в ручьях, обнаружить видимое золото — редкостный случай. </P> <P>А откуда же более крупное золотишко? Конечно, и в кварцевых жилах попадаются даже крупные самородки, но чаще всего такие «тараканы», как их здесь окрестили, образуются за счет «слипания» мелких частиц этого довольно мягкого металла. </P> <P>Наиболее реально на глаз золото можно было найти только в самом нижнем слое золотоносных песков, в илистом, глинистом или, реже, в песчаном осадке толщиной не более двадцати с небольшим сантиметров, на скалистых породах, на кореннике, монолите. В так называемой спайке, или, по-другому, припае. </P> <P>В первый день мы попытались найти неотработанные пески, самую богатую их часть — спайку по краям старого полигона. Но особого успеха это не принесло. Во-первых, золото в песках расположено неравномерно, в зависимости от бывшего в давние времена рельефа дна водного потока, от мощности и конфигурации течения. Во-вторых, борта полигона практически везде сильно обсыпались, и потому докопаться до прикрытых свалившимися сверху торфами нетронутых песков только лопатой оказалось непросто. В общем, за субботний вечер мы втроём намыли на своей проходнушке восемь граммов желанного металла. Живший с нами в бараке вольный старатель-одиночка в этот же день добыл семнадцать граммов. Правда, за целый день. Но ведь лотком! То есть в несколько раз менее производительным промывочным орудием. К тому же мы были молодыми, полными сил, а ему было уже за пятьдесят. </P> <P>Впоследствии я узнал, что по крайней мере в районе, о котором здесь рассказываю, в то время использовались такие приспособления, устройства и механизмы для добычи золота (перечисляю в порядке роста их производительности): лоток, проходнушка, бутара, по-местному, колода, скрубберный промывочный прибор, драга. А еще — гидроэлеваторы, именуемые здесь в обиходе гидромониторами. В последующих повествованиях постараюсь о каждом способе рассказать подробнее. </P> <P>Использовали еще гидровашгерд. Но, как правило, на доводке при больших количествах черных шлихов, то есть как вспомогательный прибор на промприборах и гидроэлеваторах. </P> <P>Рудное золото добывается и извлекается совсем по-другому. В нашем районе был только один рудник. Я на нём не бывал, поэтому не берусь рассказывать, как там и что. </P> <P>На следующий день, в воскресенье, Николай решил заняться разведкой. Надо сказать, что вся инициатива исходила от него. Мною, например, руководило скорее любопытство, а не желание заработать, тем более не алчность. </P> <P>Так вот, он брал поочерёдно пробы через метр-полтора сначала перпендикулярно ручью. Золото, в большем или меньшем количестве, попадалось в каждом лотке. Затем, в месте самой богатой пробы, он начал то же, но уже вдоль ручья, точнее, полигона. Так мы наткнулись на «карман», небольшое углубление в скальном основании, в кореннике, где оказались непромытые, нетронутые пески. </P> <P>Так нам показалось вначале. </P> <P>Потом, после второй съёмки, точнее, на второе воскресенье, мы поняли, что попали на «хвост» когда-то стоявшей здесь колоды. </P> <P>И вот почему пришли к такому выводу. Практически всё попадающееся золото, особенно крупинки, начиная с полутора-двух миллиметров в поперечнике, имели включения кварца. То есть, иными словами, это был снос, «отходы» предшествующей нам промывки. </P> <P>Такие отходы возможны были в нескольких случаях: более сильный, чем необходимо, напор воды; больше оптимального наклон шлюза-колоды или использование для промывки очень грязной воды, с большим количеством взвесей. </P> <P>Всё это в прошлом здесь имело место, так как начиналась отработка полигона в самый разгар войны, золото было крайне необходимо, и в погоне за объёмами закрывали глаза на качество промывки. Кроме того, мыли и ранней весной, и поздней осенью, когда свободной воды для промывки песков в нужном месте, как правило, остро не хватало. Ведь самые богатые россыпи — в верховьях ключей и ручьёв, а в Якутии к тому же, как поётся в одной известной песне, «двенадцать месяцев зима, а остальное — лето». Поэтому едва ли не большую часть промывочного сезона использовали оборотную воду, то есть грязную, не до конца отстоявшуюся, с большим количеством взвесей. Снос же металла тем больше, чем грязнее вода. Особенно с включениями кварца, так как такие крупицы имеют меньший удельный вес, чем «чистый» металл. </P> <P>Все эти нюансы в подробностях стали мне известны впоследствии, когда я работал в газете и писал о золотодобытчиках и затем, когда один сезон работал в старательской артели. </P> <P>Короче говоря, благодаря тому, что мы попали на хвост когда-то стоящей в этом месте колоды, за полдня, оставшиеся после «разведочных работ», мы намыли около пятидесяти граммов золота. </P> <P>Чуть-чуть меньшей была добыча в следующую субботу, хотя времени на промывку мы потратили всего-то часа два с небольшим. </P> <P>Это уже было неплохо!</P> <P>На следующее воскресенье результат нашего старательства заметно перевалил за сто граммов. И не только потому, что приходили опыт и сноровка, но и, как потом мы поняли, начав с более бедной, нижней части «хвоста», мы постепенно приближались к его верхней, более богатой части. А здесь стали попадаться более крупные золотинки, чем в предыдущие дни. </P> <P>В следующую, третью нашу старательскую субботу, добыча оказалась больше, чем в предыдущую, в полтора раза — почти семьдесят граммов. </P> <P>Иными словами, за каких-то два с небольшим часа каждый из нас заработал почти по 200 рублей. При месячном заработке плотника чуть больше тысячи. </P> <P>Завершающим и в то же время победным стало третье воскресенье. Это было в конце второй декады сентября, 18 числа. За этот день, неполный, так как «карман» мы выгребли до последней лопаты, на матах нашей проходнушки осело около ста восьмидесяти грамов золотого песка. </P> <P>Правда, на этот раз наша добыча нисколько не была похожа на песок, тем более на пыль. В основном в «улове» были небольшие самородочки, все без исключения с вкраплениями или даже с прожилками кварца. Самым крупным оказался «таракан» размером примерно в полторы фаланги моего безымянного пальца, то есть длиной около <ST: metricconverter ProductID="3,5 сантиметра" w:st="on">3,5 сантиметра</ST:>, шириной 1,5-<ST: metricconverter ProductID="1,7 сантиметра" w:st="on">1,7 сантиметра</ST:>. </P> <P>Как потом рассказал Николай (в золотоприёмную кассу ходил или он один или с Васькой; я там не был на Сохе ни разу), этот самородок, вместе с кварцем, потянул на <ST: metricconverter ProductID="97 граммов" w:st="on">97 граммов</ST:>. </P> <P>Вот такими были в то время «золотые отходы» на многих золотых полигонах военного времени. Больше мы на Сохе золота в этом составе не мыли. Морозы уже наступили приличные, землю начал покрывать снег. Да и воды для промывки не стало хватать, хотя кое-где ручейки ещё потихоньку сочились. А на следующий год, в последних числах апреля, ещё до наступления тепла я с Соха уехал. </P> <P>В общей сложности за три субботних вечера и три неполных воскресных дня мы втроём, не имея никакого опыта старательской золотодобычи, намыли около <ST: metricconverter ProductID="500 граммов" w:st="on">500 граммов</ST:> этого драгоценного металла, заработав при этом при очень низкой приёмной цене почти по 1400 рублей каждый. А зарплата плотников нашей бригады (всем нам дали один разряд, пятый, по тем временам довольно низкий; но работали мы сдельно) за весь сентябрь составила 1100 рублей. При шести рабочих днях в неделю. </P> <P>По всем оценкам, это была удача. Точнее, везение. И старожилы Соха не без основания шутили:</P> <P>— Дуракам да новичкам на золото всегда везёт. </P> <P>Мне столько денег не нужно было. На питание и мелкие неотложные нужды уходило порядка шестисот рублей в месяц. Часть я послал переводом домой, на Украину, так как после моего отъезда бюджет нашей семьи был заметно подорван. А часть положил на сберкнижку. </P> <P>Кстати, сразу же после приезда на участок всех нас, новоприбывших, определили в профилакторий. Правда, это был «походный» профилакторий, представляющий из себя огромную палатку-столовую. Жили мы в общежитии, лечения практически никакого не было, да в нём не особо и нуждались. Но кормили нас целый месяц бесплатно, так что и это позволило нам не только сразу же крепко встать на ноги, но и дало возможность увеличить вклад. </P> <P>В январе, используя отгулы, отправился в райцентр с целью приобрести малокалиберную винтовку. Ещё учась в техникуме, я несколько раз выполнял норматив третьего разряда по пулевой стрельбе из малокалиберной винтовки. Был даже случай, когда выбил 49 очков из 50 возможных. Но чаще, при высокой кучности, пробоины оказывались на границе восьмёрки-девятки из-за плохо пристрелянного оружия. К тому же из положения с колена и стоя результаты мои были намного хуже. Вот и хотел, заимев собственное спортивное оружие, пристрелять его по своему глазу и набить руку, чтобы попытаться выполнить норматив второго разряда, а может и выше. </P> <P>Но в этот раз с покупкой винтовки ничего не вышло. В те годы в Якутии (хотя в нашем районе, как уже говорилось выше, процентов сорок было бывших заключённых, притом отбывавших наказания за серьёзные преступления) оружие можно было приобрести без особых трудностей. И не только охотничье или малокалиберное, но даже карабин калибра 7,62. Как ни парадоксально это может показаться, но преступность там была низкой. При этом огнестрельное оружие с этой целью практически никогда не использовалось. </P> <P>Свой поход за винтовкой я описал во втором в своей жизни рассказе «Кто ты?». Он же стал первым из опубликованных. </P> <P>Николай часть старательских денег тоже положил на сберкнижку. У нас на участке, население которого составляло всего-то человек двести, своей сберкассы, конечно же, не было. Не было и почтового отделения. Но их представители приезжали дважды в месяц, в дни выплаты зарплаты. И желающие могли делать переводы или вклады. А получить деньги со сберкнижки можно было только на прииске. </P> <P>Я порадовался за Николая — может и в самом деле ему удастся накопить денег и доказать жене, что и он не потерянный человек. </P> <P>Но ожидания мои оказались беспочвенными. Выпивал Николай крепко, особенно когда закончился наш старательский сезон, а на участке наступило межсезонье: на открытых полигонах работы прекратились из-за погодных условий — грунт подмёрз, вода практически исчезла; а шахты ещё не начали работать, поскольку морозы были не настолько сильными, чтобы воспрепятствовать относительному повышению температуры в горных выработках и потому снижению уровня безопасности работ в них. </P> <P>Напившись же, он не контролировал свои поступки. Например, однажды в сорокаградусный мороз отправился в магазин в одних носках, правда, шерстяных. К счастью, почти получасовая прогулка туда и обратно обошлась для него благополучно. В пьяном виде частенько ввязывался в драки. Почти всегда на них его провоцировал Васька своими жалобами-кляузами — то тот его «обидел», то другой. </P> <P>За буйное, непредсказуемое поведение в пьяном виде Николая прозвали Пугачёвым. И нередко этому правдолюбцу, несмотря на большую физическую силу, крепко перепадало от бывших зеков, которые не терпели беспричинных выяснений отношений. </P> <P>Нравы, надо сказать, были суровые. Если, например, у нас в Каменке при драке кто-нибудь вздумал бы использовать что-либо вместо кулаков, то его же друзья и сторонники в драке сами такого бы «навешали» ему, что мало не покажется. Здесь же допускалось использовать всё, что под руку попадётся, — полено, табурет, даже топор... </P> <P>И вот однажды в пьяном виде наш Пугачёв, до которого наконец-то дошла провокаторская суть его дружка-собутыльника Васьки (кстати, хотя он был старше Николая и многих других жильцов общежития, никто никогда не называл его Васей или, тем более, Василием, только Васькой и никак по-иному), «окрысился» на него. </P> <P>Съездив ему несколько раз по физиономии, он вдруг обратился ко мне:</P> <P>— Дай ружьё! Я его, собаку, пристрелю. </P> <P>Хотя пил Николай по-чёрному, никогда не матерился. Видно, всё же сказывалась офицерская выучка. </P> <P>Так вот, о ружье. Так сложилось, что питались мы втроем: он, я и Васька. Вскладчину покупали продукты, готовили по очереди... И недели за три до этого случая Николай, у которого были наши артельные деньги, купил у кого-то по дешёвке тулку-одностволку шестнадцатого калибра. Хранилось ружьё у меня под матрасом, что было не менее надёжно, чем сейф. На Сохе никто ничего никогда не брал без спроса. За девять месяцев моего проживания на участке был лишь один-разъединственный случай воровства, если можно его так назвать. Хотя двери никто не запирал. Да и у нас в бараке-общежитии, где жило четырнадцать человек, ни единого случая, даже мелкого «заимствования» не припомню. Чемодан у меня, например, лежал под кроватью открытый. В нём всегда были деньги, о чём знали все жильцы. Однако ни разу не пропало ни копейки, хотя многие пропивались задолго до получки. </P> <P>Что же касается единственного случая, о котором упоминаю, то дело было так. </P> <P>В относительно тёплое время в период всего промывочного сезона и зимой с началом работ в шахтах (большинство их было мелкими и малыми по объёму добываемых песков, поэтому и крепили их постольку-поскольку — помогала мерзлота, а летом она таяла, и такие шахты выходили из строя) на приисках был сухой закон: продавали по пятьдесят граммов спирта на брата строго по списку только в субботу и воскресенье, а в рабочие дни — только в день рождения с предъявлением паспорта или по записке начальника участка. Далеко не каждый мог выдержать такой график. Поэтому и употребление одеколона, не только «Тройного», на душу населения на Сохе было, наверное, значительно выше, чем где-либо в мире, и время от времени в нём возникал дефицит. </P> <P>И вот один из таких нетерпеливых зашёл в пекарню и в отсутствие хозяина позаимствовал из трёхведёрной фляги литр браги. Сам же потом об этом и рассказал. Проучили его за это «воровство» так, что он после этого ещё долго не мог на брагу даже смотреть. </P> <P>Так вот, зная характер Николая, — пьяному ему лучше было не перечить, тогда он шёл напролом, — я достал из-под матраса ружьё. </P> <P>— Патроны давай!</P> <P>Я достал из тумбочки патроны, снаряженные мелкой дробью, на куропаток. Подаю. </P> <P>— Что ты мне даёшь?! Жаканы давай!</P> <P>— Жаканы не дам! — твердо ответил я, не желая заходить слишком далеко в этой «игре». — У нас их только три! Это не для человека... Хочешь стрелять — стреляй дробью... </P> <P>Говорил я так будучи почему-то твёрдо уверенным, что он не выстрелит. Так и случилось. </P> <P>На миг мутные глаза Пугачёва зыркнули ясно, остро, трезво. Настаивать на этот раз он не стал, бросил патроны на кровать, взял ружьё за ствол и со всего маха саданул Ваську прикладом. То ли промахнулся по голове, то ли и не целил в неё, но попал по ключице, которую и сломал. </P> <P>Но для бойца всё обошлось, даже пяти суток не получил. Правда, после этого случая с Васькой он больше никогда не выпивал, съездил на прииск, снял с книжки все деньги и пропил их до копейки за несколько дней. </P> <P>Но как бы Николай ни напивался, в понедельник на работу выходил и вкалывал только догоняй. </P> <P>С середины декабря 1958 года в свете хрущёвских преобразований в стране практически полностью отменили сдельную оплату труда, мотивируя тем, что много людей занимается непроизводительным трудом — заняты подсчётом чужих объёмов и заработков. </P> <P>Николай Бежаев, будучи старшим в нашей бригаде, которую поставили в полном составе на строительсво компрессорной для вновь открываемой шахты, настоял на открытии нам на эту работу аккордного наряда, согласно которому каждый из нас, в случае окончания строительства этого сооружения в указанный срок, до первого января или досрочно, должен получить по 1500 рублей. Если же вовремя не успеем, то... сколько получится согласно тарифа повременщика. А это было, несмотря на увеличение тарифных ставок, немного, где-то по 700-800 рублей на брата. Не за месяц — за эту работу. </P> <P>Переход на повременную оплату был для большинства рабочих непривычным, так как ликвидировался стимул делать больше. К тому же у нас, совсем недавно начавших работать в Якутии, не было ещё даже по одной северной надбавке, то есть получали бы мы голый тариф. Одна надбавка равнялась десяти процентам от тарифа, первая была положена в те годы через шесть месяцев работы, последующие — через очередные полгода. И так до ста процентов. </P> <P>Зима в первый год моей жизни в Якутии была самая морозная за все тринадцать с лишним лет, что я отдал Северу. Половина декабря, весь без исключения январь пятьдесят девятого и почти весь февраль морозы стойко держались ниже пятидесяти градусов. И даже в марте было четыре или пять дней с такими морозами. Больше таких жестоких зим я нигде и никогда не переживал. А ведь нужно учесть ещё, что это была моя первая зима в этих краях, и все мои собригадники были совершенно не приспособлены к таким условиям. </P> <P>О морозах в 35-40 градусов я не говорю. Такие холода были обыденным явлением здесь уже в октябре. Но при абсолютном безветрии и почти нулевой влажности переносили мы их без особых проблем. А вот при температуре, близкой к минус 45, наступал своего рода порог, после которого ощущалось понижение на каждый градус. И именно ниже этого порога возникало такое явление, которое старожилы называли «шёпот звезд». Если в сильный мороз и при абсолютной тишине прислушатся, то можно уловить еле слышный шорох, как будто где-то неподалёку в сухой траве пробежал мышонок. Этот звук образуется от взаимного трения микроскопических льдинок, образующихся из влаги выдыхаемого человеком воздуха. Но не верьте «очевидцам», рассказывающим, что плевок долетает до земли уже в виде льдинки. Враки. </P> <P>Именно с 15-го декабря, с того самого дня, когда мы приступили к строительству компрессорной, пошли сплошные актированные дни, то есть морозы были ниже пятидесяти как минимум на полградуса. В такие дни работы на открытом воздухе обычно не велись, а людям платили половину тарифа за вынужденный простой. </P> <P>Но, дав слово, мы от него не отступились, хотя работа шла трудно. Часто вынуждены были отогреваться в будке-тепляке у раскалённой буржуйки. В ватных штанах, телогрейках поверх толстых свитеров и двух пар китайского нижнего белья с начёсом, в шубных рукавицах-крагах мы были неповоротливыми и неуклюжими, как киношные медвежата. </P> <P>А ведь упираться приходилось что было сил. Но не могу сказать, что до седьмого пота, поскольку вспотеть на таком морозе невозможно, как бы тяжко ни было: вся влага выходила через одежду наружу и оседала обильным куржаком на телогрейках. </P> <P>А ведь, вдобавок ко всему, нам ежедневно приходилось проделывать пешочком туда и обратно по четыре километра. Уставшие и промёрзшие до костей возвращались мы в барак, где от тепла нас сразу же начинало неумолимо тянуть в сон, и требовались немалые усилия, чтобы заставить себя умыться, что-нибудь сготовить на скорую руку и поесть. В столовую, расположенную дверь в дверь, ходили неохотно, поскольку подавали там нечто несъедобное. И часто непривычное для нас, так как сухие овощи, как бы искусно их не готовили, не могли и в малой степени заменить свежие. </P> <P>Работу мы выполнили досрочно, закончили здание компрессорной 30 декабря. </P> <P>А на следующий день, предновогодний, устроили себе выходной, благо и повод появился подходящий: с утра мороз был самым жестоким, какой я испытал за все свои северные годы — 68 градусов ниже нуля. Но уже часов в десять утра потянул лёгкий ветерок с востока, и где-то к пяти-шести часам вечера температура поднялась очень резко — до минус тридцати двух. Мы ходили по посёлку в одних костюмчиках и хромовых полуботинках, как на материке в начале мая, и нам было совершенно не холодно. </P> <P>К утру же снова резко похолодало, столбик термометра (спиртового, ртутные здесь не выдерживали) опустился до минус 51-го градуса по Цельсию... </P> <P>А Новый год мы встречали тостом за успешную сдачу работы и чоканьем алюминиевыми кружками, наполненными подогретым шампанским, ибо замерзшие его куски таяли в котелках на раскрасневшейся буржуйке. Да-да!</P> <P>Дело в том, что с прииска к нам возили продукты в обычной фанерной будке, установленной на машине. Рефрижераторы тогда там были большой редкостью. А наша заведующая магазином решила порадовать нас на Новый год, понадеялась, что закутанные в ватные одеяла несколько ящиков с шампанским уцелеют, не замерзнут. Но, увы! замёрзли! Заледеневшим вином бутылки разорвало. </P> <P>Но мы, в свою очередь, решили выручить нашу тётю Мотю, заплатили сполна за «брызги шампанского». С одной стороны, понимали, что она сознательно пошла на риск, надеясь приятное нам сделать (ведь при таких морозах и водка замерзала), с другой, — даже такое «изуродованное» вино для торжественных случаев было несравненно лучше бочкового спирта, который почти безраздельно царствовал среди горячительных напитков здесь практически всю долгую зиму. </P> <P>После сооружения компрессорной всех нас, плотников, раздёргали кого куда. </P> <P>Я начал работать в шахте рабочим скрепера, выполнял примерно такую же работу, что навалоотбойщик на угольной шахте: отгребал от стенки забоя отпаленный грунт, чтобы скип скреперной лебёдки не сползал по откосу, а хорошо наполнялся; следил за этим и подавал по проводам сигналы машинисту-скреперисту, невидимому из забоя, крепил блочок, через который проходил трос лебёдки, зачищал лопатой подошву забоя от золотоносных песков, где его невозможно было выбрать с помощью ковша... Всё это делал не один, а с напарником, так как одному в шахте находиться запрещалось правилами техники безопасности. </P> <P>Работа для меня оказалась до такой степени тяжёлой, что после отгребания от стенки забоя отпаленного грунта — а это были многие десятки кубометров — у меня от переутомления начинались звуковые галлюцинации, мне явственно слышались голоса людей, о которых я думал в этот момент. Но всё же работа мне нравилась. Я приучался понимать, ощущать вкус любого трудного дела, которым овладевал, радовался, что могу что-то, чего не могут другие, что выдерживаю такие физические нагрузки, которые и не предполагал выдержать. </P> <P>Но, увы, как раз когда я втянулся, оказалось, что в бригаде я являюсь подменным, и работа для меня была только четыре дня в неделю. Это меня начало тяготить. Денег мне хватало, даже с избытком, но было как-то стыдно отдыхать больше других. А иной работы в это время на участке не было. Это только летом в тех краях большой дефицит рабочих рук... </P> <P>Так я ушёл в полевую партию, топогеодезическую. </P> <P>Кое-что из новой работы мне было знакомо и понятно, поскольку в армии я закончил годичную школу военного топографа, был неплохим вычислителем. </P> <P>С полевой партией связан мой второй отрезок жизни в Якутии, имеющий отношение к золоту. </P> <P>А этот, первый, закончился таким образом. </P> <P>В начале октября, возвращаясь из полевой партии после окончания сезона, на паромной переправе через Индигирку, связывающей райцентр Оймяконского района поселок Усть-Нера с аэропортом, я встретил Николая Бежаева — Пугачёва. Он покидал северные края. </P> <P>Зная уже, что из вербованных подавляющая часть «разлетается» по домам очень быстро, я поинтересовался:</P> <P>— Много из нашего заезда осталось?</P> <P>На прииск год назад с небольшим нас приехало пятнадцать человек, в том числе на Сох — шестеро. </P> <P>Николай ответил коротко:</P> <P>— Я — последний. — И помолчав немного, добавил: — Васька остался на Сохе... На лесоповале спился, сгорел от спирта... </P> <P>И после новой паузы сообщил:</P> <P>— А я возвращаюсь в Горький... </P> <P>— Ну и как, скопил на котиковую шубу жене? </P> <P>Он усмехнулся, ничего не ответил. </P> <P>Да мне и так было понятно — работать он может и любит. Копить — нет. </P> <P>Широкая душа...</P> <P>Увы, таких, широких по натуре, людей, отлично знающих своё дело и умеющих работать, немало было «смыто в отвалы потоками мутной воды» хвалёной нынешними верховниками от власти хрущёвской «оттепели». </P> <P> </P> <P>(Продолжение следует)</P> <DIV><BR clear=all> <HR align=left width="33%" SIZE=1> <DIV id=ftn1> <P><A title="" href="#_ftnref1" name=_ftn1>*</A> Так, скорее всего, у нас называли тростильно-крутильную машину, используемую при производстве нити из искусственного волокна. </P></DIV> <DIV id=ftn2> <P><A title="" href="#_ftnref2" name=_ftn2>*</A> Карман — обычно углубление в коренных породах, на которых расположены россыпи, где оседало сносимое вместе с песками золото; место, где скапливались обогащённые естественным путём золотоносные пески. </P> <P> </P></DIV> <DIV id=ftn3> <P><A title="" href="#_ftnref3" name=_ftn3>*</A>* Лоток — особой формы деревянное корытце для ручной промывки золотоносных песков. В кубометре содержится, сколько помню, 60-80 лотков. </P> <P> </P></DIV></DIV> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?61683'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]