Золотое дно : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/chernov/index.shtml'>Борис Чернов</a></h1> <img id='mainimg' src="/files1/61732/Золото1451.jpg" width="145" height="113" alt="Золотое дно"></a> <span class="date"><span>02 августа 2010 07:17</span></span> <h3><i>Автор:</i> Борис Чернов (г. Тольятти)</h3> <h2>Золотое дно</h2> <P><B>Фартовые места</B></P> <P>Итак, работа четыре дня в неделю подменным членом шахтной бригады на Сохе меня не удовлетворяла. Другой же подходящей на участке в это время не было. Предлагали идти на шурфовку в приисковую геологоразведку — там заработки были раза в два выше, чем у меня на шахте. Но работа очень тяжёлая физически, и я боялся, что не потяну. Главное же — неинтересная работа, даже в малости не творческая. А такой труд был не по мне. Шурфовщику приходилось целый день находиться в шурфе-колодце и с утра грузить в бадейку взорванный накануне грунт (или «выкачивать» его на-гора обыкновенным воротом, как на сельских колодцах, только что переносным) и выкладывать в отдельные кучки, так называемые проходки, оставлять на них бирочки-номера, указывающие, когда, после какой эта порция грунта добыта. После выгрузки грунта из шурфа шурфовщик с помощью специально заправленного ломика и металлической ложки подготовливал два шпура (отверстия для заряда взрывчатки) и нередко сам же их и «заряжал», подготавливал для взрыва. Иногда эту работу выполнял штатный взрывник, обслуживающий обычно несколько шурфовочных линий. Но нередко сами же шурфовщики производили и отпалку зарядов. </P> <P>Среди шурфовщиков было значительно больше несчастных случаев, чем среди рабочих других профессий. Причин тому было множество. То какой-нибудь бедолага подорвётся на отказавшем по неизвестной причине взрывателе или даже на почти полном заряде, лишь слегка растревоженном взрывом соседнего. Взрывали ведь электрозапалами сразу в нескольких шурфах, в каждом по два шпура. И потому далеко не всегда можно было определить, был ли отказ в каком из шурфов или нет. Да если и точно знали, всё равно грунт необходимо было выгружать, только более осторожно, чтобы не ударить по запалу чем-нибудь твёрдым. Бывали и более «прозаические» несчастья. Скажем, «верхний» напарник не удержит ворот при спуске или подъёме бадейки. То нечаянно заденет за что-нибудь бадейка, наполненная грунтом, и куски мёрзлой породы полетят вниз, на голову «нижнего», работающего иногда на глубине до двадцати а то и больше метров. То инструмент какой (скажем, ломик) выпадет из бадейки... А ты сидишь в шурфе практически ничем не защищённый. Но по-другому никак не получается — спускаешься в шурф всегда с первой же бадьёй, а поднимаешься с последней — ведь сами инструменты не выгрузятся и не погрузятся. Правда, для предохранения от таких случаев применяли щиток из толстых досок, которым и прикрывались. Но далеко не всегда он помогал. Разве могла доска (тем более мерзлая или сухая) выдержать, не расколоться от удара ломика, упавшего пусть даже не с двадцатиметровой высоты, а с семи-восьми? Или способна ли она была выдержать вес упавшей гружёной бадейки весом никак не меньше двадцати-двадцати пяти килограммов?</P> <P>К тому же бывали случаи, особенно среди бывших заключённых, когда (по общему мнению) что-нибудь на голову сидящему в шурфе напарнику верхний опускал сознательно, специально, чтобы, например, не рассчитываться за крупный карточный долг… </P> <P>Нет, такая работа была не по мне. Не хотелось мне уезжать с Соха, попривык я уже к местным нравам. Да и помнил, как попрекал сестру, которая, поехав по комсомольской путёвке в Темир-Тау, в Казахстан, на строительство металлургического комбината, выдержала там только полгода, доказывал, что уж я бы не уехал ни за что раньше оговоренного трёхлетнего срока. Поэтому просился бурильщиком. Но не было места вакантного. Просился направить на курсы бульдозеристов — тоже не получилось, прииск выбрал на это лимит. </P> <P>И тогда я поехал на прииск, увольняться. </P> <P>Подтолкнуло меня к этому письмо Толика Герасимова, одного из тех, с кем я познакомился на сборном пункте в Краснодаре и с которым ехал на соседних полках до Москвы, а затем до Тахтамыгды, а потом летел самолётом до Якутска и Усть-Неры. </P> <P>Анатолий неплохо рисовал. Не знаю почему, но потянулся ко мне. Даже успел на-рисовать мой портрет, пока мы в Москве на Северном вокзале ожидали свой поезд. В Усть-Нере в сутолоке мы разлучились, он попал на другой прииск, Ольчан. Но, как он написал, проработал там недолго, перебрался в райцентр и устроился коллектором в геологоразведочную экспедицию. Звал и меня туда, даже предварительно договорился, что и меня возьмут на такую же работу. </P> <P>Как он меня нашёл, не знаю. Ведь адресов друг друга мы не могли знать. Но письмо дошло. Это было в середине апреля. В первый же свой отгульный день я уехал в райцентр, нашёл Анатолия. Он свёл меня со своим начальником партии. Василий Васильевич Шевченко, очень обаятельный человек, устроил мне строгий практический экзамен. В числе прочего нужно было так написать на карте название речки, горы, хребта, чтобы не отличить было от типографского шрифта. Результатом экзамена Василь Василич остался доволен. Я — тем более, так как почерк мой далёк от каллиграфического. Он предупредил, чтобы я приехал с документами не позднее 29-го апреля, так как на следующий день они уйдут «в поле». </P> <P>Для меня эта поездка в райцентр, точнее, её вторая половина — возвращение на участок — была очень памятной, едва не закончилась трагически. И не могу удержаться, чтобы хоть вкратце не рассказать об этом. </P> <P>Не знаю сам, почему (опыта такого не было), но ходить мне нравилось всегда. А в этот день, возвращаясь из райцентра на участок, пришлось идти, хотя в моих интересах следовало бы поторопиться — сроки-то поджимали. Но был выходной, и трасса Усть-Нера — Магадан на этом участке как вымерла. </P> <P>Отправляясь в Усть-Неру на автобусе, я рассчитывал таким же путем и вернуться. Поэтому оделся довольно легко — демисезонное пальто, галифе, хромовые сапоги на шерстяной носок и кожаные на фланелевой подкладке перчатки. Под верхней одеждой, правда, было ещё нательное бельё китайского производства, типа байкового, с начёсом, очень тёплое. Но на дворе был всего-то якутский апрель! А реки вскрываются в Оймяконье только в конце мая!</P> <P>Поначалу идти было легко, даже приятно. Ярко светило и даже ощутимо пригревало солнце, поэтому было даже жарковато от быстрой ходьбы. Так прошёл, не останавливаясь, тридцать километров, до Балаганнаха, где от основной трассы дорога поворачивала на Сох. Но до самого посёлка не стал идти, поскольку дорога, перекинувшись через речку Нера, от него поворачивала в обратном направлении, и только километра через три ныряла в распадок, тянущийся от Соха. </P> <P>«Зачем мне идти лишних три километра до посёлка, потом столько же возвращаться? Пойду-ка через реку, напрямик в свой нужный распадок. Так сэкономлю километров пять», — решил я. Но недаром народная мудрость утверждает: «Напрямик — не всегда ближе». Вот и мне эта «экономия» вылезла боком. Хорошо ещё — не в полной мере!</P> <P>Сначала по прибитому ветром, слежавшемуся за долгую зиму снегу шагалось нор-мально, почти как по дороге. Но вот попалось место, где снег был не такой плотный, и я провалился почти до колен. Выбрался кое-как на плотный, снова зашагал легко. И через десяток шагов снова неожиданно ухнул, на этот раз повыше колен. Такое повторялось снова и снова... Уже через каких-то пятнадцать минут ноги промокли в прямом смысле до нитки. И не только ступни, но и голенища, брюки. И когда через полчаса с небольшим (сэкономил всё-таки!) выбрался на дорогу на Сох, коленки были не только мокрыми, но и дрожали от усталости. </P> <P>А между тем солнце зашло за сопки, и мороз вновь стал быстро крепчать.И хотя я довольно-таки сильно запыхался, ныряя в снегу, как корабль в штормовых волнах, выбравшись на накатанную дорогу, отдыхать не стал, а зашагал вперёд ещё быстрее. Но сил-то уже изрядно поубавилось: как-никак больше сорока километров отмахал без передышки! Брюки, которые прямо-таки исходили паром, вскоре высохли. А вот сапоги и носки — нет!</P> <P>День был ясный. А в ясный день, каждый знает, ночью мороз быстро крепчает. Так было и на этот раз. В распадке совсем стемнело и захолодало по-настоящему. Конечно, далеко не так, как в разгар зимы, но при моей экипировке и этого было предостаточно. И, как я ни старался идти быстро, всё равно ходьба уже не согревала. </P> <P>Само собой пришло решение развести костёр. А в снег лезть за ветками уже не хочется, в мокрых-то сапогах. На проезжей же части дороги, которая то и дело пересекала ручей, набрал лишь небольшую кучку мелких обломков веток. Костерок, сотворённый мною, грел едва-едва лицо да руки, а всё остальное тело медленно коченело, дубело. Спасла меня резкая, как выстрел, мысль: «Вот так и замерзают...». Сорвавшись с места, я побежал. И бежал без остановки километра два, несмотря на сильную усталось за предшествующие почти восемь часов ходьбы без отдыха. </P> <P>Оставшиеся до посёлка километров шесть плёлся еле-еле, наверное, часа два. А от места, где начинались старые отвалы, и до барака, расстояние, которое я осенью проходил играючи за какие-то десять-пятнадцать минут, тащился едва ли не час. Да, ходить я любил. Но такое расстояние — <ST: metricconverter ProductID="63 километра" w:st="on">63 километра</ST:> — за один день и практически без отдыха преодолевал впервые. Вот чем и приворожил меня Север — я понял, что могу то, способен на то, что совсем недавно казалось мне абсолютно невозможным. Там, на материке. Так здесь называли центральные районы страны, точнее, всё, расположенное южнее и западнее Якутии. </P> <P>Север поворачивался ко мне разными своими сторонами, хотя суть их была одна — здешние условия приучали преодолевать не только невыдуманные трудности, но и свои слабости, не бояться никаких испытаний, никаких тягот и препон. Очень многим это удавалось, и они находили себя, раскрывали многие неизвестные самому себе возможности и способности, добивались в<I> </I>жизни успехов, о которых раньше и не помышляли. Другие же, слабовольные, ленивые душой и телом, нередко опускались на самое дно, смирившись навсегда с неквалифицированной работой, с заземлённым существованием, ограничиваемым едой, сном и, в лучшем случае, картами, спивались... Их не интересовали ни красивая своей дикостью природа, ни местные нравы и обычаи, ни даже довольно богатая охота, ни возможность заработать. Жили безлико, серо, незаметно ни для кого. </P> <P>Не случайно за восемь месяцев из тринадцати человек, с которыми жил в общежитии-бараке, мне запомнились только те, с кем я приехал на участок, то есть пятеро: Бежаев-Пугачев, Кузьменко — Кузя (имени не помню, побывавший по договорам до Якутии в нескольких местах, в том числе в Коми АССР); вечно брюзжащий по любому поводу самый старый изо всех нас Бажанов (тоже не помню имени); Гриша-комсомолец (только так его все звали, наверное из-за его молодости). Что его занесло в Якутию из прекрасной станицы — пригорода Краснодара — Пашковской?.. Мы с Николаем Пугачёвым побывали перед самым отъездом у него в гостях и познакомились с его матерью, типичной женщиной-казачкой. Она всё просила нас присматривать на чужой стороне за своим Гришенькой. Действительно, совсем мальчонка был, даже в армии не служил. Мы с Николаем по мере сил старались выполнять обещание, присматривали за ним, чтобы не покатился под гору — дурное-то легко соблазняет... Да ещё был Васька Баскаков. О нём я немного рассказал в предыдущем эпизоде о пребывании на Сохе. </P> <P>Из остальных восьми обитателей нашего общежития запомнились лишь трое. </P> <P>Чудаковатый Вася Самбурский работал бурильщиком, зарабатывал больше любого из нас, не пил, не курил, в карты не играл, никому, насколько мне известно, денег не посылал и на книжку их не откладывал. А до зарплаты всегда занимал. Чудаковатость, странность его проявлялась в том, что, получив получку, он покупал какую-нибудь приглянувшуюся ему вещь, а через два-три дня чуть ли не насильно «дарил» эту вещь кому-нибудь из «пекинцев». Я забыл упомянуть раньше, что наше общежитие в отличие от другого барака, «Шанхая», мы между собой именовали «Пекином». Если же одариваемый отказывался принять вещь просто так, Вася долго и умильно упрашивал «купить» её за полцены, а то, дескать, ему есть нечего. Зная эту его страность, мы вынуждены были уступать ему, так как знали, что он всё равно не успокоится, пока не добьётся своего. Продукты он обычно покупал «оптом» — целый круг сыра, полную коробку печенья или шоколадных конфет — и угощал всех подряд. Не исключаю, что оделял в основном тех, с кем хотел сблизиться, подружиться. А «смелости» для этого не хватало. </P> <P>Краснолицый Брат — так все звали его — Толик работал шурфовщиком. Напарник его жил в «Шанхае»; однако к нам практически никогда не приходил. Такое прозвище Толик получил за то, что стоило ему выпить хотя бы граммов двадцать спирта, как необычно белое лицо его мгновенно становилось малиновым. А он сам — «заводным», особенно при игре в карты. При неудачах выискивал обманщиков, нередко мнимых, и лез в драку. Но легко поддавался уговорам и быстро успокаивался. Тем более что играли в общем-то честно. </P> <P>Кстати, были и профессиональные игроки, во всяком случае, один из них регулярно приезжал к нам с прииска в те дни, когда нам привозили зарплату. Оставался на участке несколько дней. Всегда обыгрывал всех, но не по-крупному, чтобы не затевать скандалов. За внезапность его появлений, впрочем, предсказуемых, его прозвали Аркашкой-Самолётом. Из бывших заключённых. К слову сказать, хотя на участке таких было много, словечки из блатного лексикона испльзовались довольно редко. Вот мат — другое дело; без него редкое предложение обходилось. </P> <P>Самым симпатичным был мне Сергей Борода. Богданов была его фамилия. Он отсидел в лагере тут же, на прииске Победа, десять лет по пятьдесят восьмой статье, которую сейчас всегда и однозначно выдают за политическую. Бывшие заключённые не любят рассказывать о своих «подвигах», за которые оказались за «колючкой». Мне Борода почему-то рассказывал. </P> <P>История его прежней жизни была такой. В 18 лет во время войны, кажется, в сорок втором, был мобилизован с Сормовского судостроительного. Попал в Резервную армию. Помнится, он называл Гороховецкие армейские лагеря, расположенные в Горьковской области. </P> <P>— Всё шло фронту, — рассказывал он. — Нас же, резерв, держали на полуголодном пайке. А гоняли, как сидоровых коз. Мириться с полуголодным существованием отощавшие пацаны, какими мы были в ту пору, не хотели. А на руках автоматы. Вот ночами мы брали эти автоматы и занимались «самоснабжением», шастая по окрестным деревням. То есть грабили родителей таких же солдат, находящихся на фронте. Естественно, попались. Судили нас за бандитизм, разбой. Уголовщина самая настоящая. А что по политической, — тоже правильно. Ведь мы подрывали авторитет, честь советского солдата, Красной Армии... </P> <P>Так что некоторым любителям сваливать и обычных осуждённых в одну «кучу» с политическими не советовал бы — таких «политических», как Сергей Богданов, было в дальстроевских лагерях, на мой взгляд, едва ли не подавляющее большинство. Во всяком случае, очень и очень немало. </P> <P>Но вернёмся к главной нити рассказа. Рыба, как говорится, ищет, где глубже, а деятельный человек, — где лучше. </P> <P>Уезжал я с Соха без особого сожаления. Но всё же непросто было расставаться с бесшабашным Николаем Бежаевым-Пугачёвым, готовым бросаться в любую драку, защищая даже не заслуживающего это человека, и в то же время трудягой, отличным специалистом, но далеко не всегда способным перебороть свою тягу к спиртному, страдающему от этого и мечтающему возродить семью, только не на той основе, которая казалась ему наиболее подходящей — деньги, и потому сразу же заразившегося «золотой лихорадкой». Жалел Серёгу Бороду-Богданова, которому ещё три года не разрешалось выезжать на материк и который от тоски по близким людям сделал членом своей «семьи» щенка, названного в пику заведующей столовой её именем — Дарьей, и которого (точнее, которую — было животное женского пола) он кормил тем же, что ел и сам — полухлебными котлетами из столовой Дарьи-женщины. Незадолго до моего отъезда Дарья-собачонка получила другое имя — Чомбе (был в то время такой проамериканский политик в Африке, поступающий предательски в отношении своего народа). Наверное, не случайно коллективное мнение согласилось с таким именем щенка женского пола — лучшего Чомбе, на наш взгляд, не заслуживал. </P> <P>На прииске я первым делом посетил сберкассу, снял все деньги, так как твёрдо решил, что ни при каких условиях здесь работать не останусь. Не хотят иметь работника квалифицированного — не нужно, а быть все три года на подхвате не согласен: и мне не интересно, и производство только проигрывает... Но в отделе кадров в увольнении мне категорически отказали. Мотив: прииск несёт большие убытки, тратясь на оплату дороги (проезда) договорников и на подъёмные им. А из договорников редко кто отрабатывал даже год. </P> <P>Не помогали никакие просьбы и доводы. Пришлось идти к директору прииска. Тот вроде бы с пониманием отнёсся к моим проблемам — негоже работать на подхвате человеку, имеющему диплом об окончании среднетехнического учебного заведения и почти двухгодичную работу по престижной специальности — сталеваром. Но и отпускать на законном основании было нельзя. Пригласил кадровика. Тот говорит:</P> <P>— Единственная возможность — уволить за прогул. </P> <P>— Я согласен! — обрадовался я. — И подъёмные все верну!</P> <P>На том и порешили. И практические все мои «золотые рубли» ушли на возмещение подъёмных. </P> <P>Но трёхдневная волокита с увольнением не позволила мне уложиться в срок, назначенный Василием Васильевичем Шевченко. И потому, приехав в Усть-Неру, узнал, что обещанное мне в геологоразведочной партии место уже занято, мало того, партия уже в поле. </P> <P>Что ж, их понять было можно. Летом в Якутии, во всяком случае в том районе и в те годы, был очень большой дефицит трудовых ресурсов. И потому брали любого, кто подвернётся под руку. Ждать тоже не могли — полевой сезон очень ограничен во времени. </P> <P>Мне тут же предложили идти в топогеодезическую партию, на что я с удовольствием дал добро, тем более что это мне было ближе, чем геологоразведка: в армии я закончил годичный курс военных топографов и даже имел об этом на руках аттестат. Умел обращаться с буссолями, теодолитами нескольких марок, решал многие задачи по определению координат и, к слову, вычислителем был одним из лучших не только в своей группе-взводе, но и во всей школе военных специалистов, а впоследствии — в дивизии, где продолжил службу. </P> <P>Все формальности были соблюдены быстро, и уже пятого мая 1959 года я ночевал в палатке на базе нашей топогеодезической партии. </P> <P>Долго не спалось. В спальниках было жарко, а без них — прохладно, в палатках – светло: уже наступили белые ночи, ведь Усть-Нера расположена всего в<I> </I>двухстах километрах южнее Полярного круга. К тому же всю ночь настойчиво и громко куковали многочисленные кукушки. </P> <P>Утром нас распределили по отрядам, выдали в качестве спецодежды комбинезоны, кирзовые сапоги и куски чёрной тюли в виде мелкой сетки — для сооружения накомарников. Попарились в баньке, построенной здесь же, на базе, получили кое-какие продукты. </P> <P>А уже на следующий день наш отряд во главе с молодым техником-топографом приступил к строительству тригонометрических пунктов. Для одного место было руководством партии выбрано в низине, недалеко от нашей базы. Его было легче строить, но обустраивать — значительно труднее тех, что располагались на вершинах сопок. Вкапывался металлический репер-труба длиной два метра и диаметром примерно 70-<ST: metricconverter ProductID="80 мм" w:st="on">80 мм</ST:>, имеющая в нижней части крестовину, а в верхней — шар с крестовидной насечкой. Точка пересечении этих линий и была той точкой координат, которая будет занесена впоследствии в специальный всесоюзный каталог-справочник.</P> <P>Этот репер нужно было вкапывать так, чтобы верхняя часть была на уровне земли. Над ним строилась четырёхгранная вышка-пирамида. На «ноги» пирамиды шли шестиметровые брёвна, в тонком отрезе не меньше пятнадцати сантиметров, обязательно из сырых, «живых» лиственниц, на веху — трёхметровое. И ещё нужно было заготовить не менее дюжины жердей для скрепления ног-стоек. Вокруг вышки все деревья вырубали в радиусе двадцати пяти метров. </P> <P>Вторую пирамиду-вышку сооружали на небольшой пологой сопочке тоже недалеко от базы, примерно в получасе хода. </P> <P>Три остальные тригопункта мы строили на довольно высоких и крутых сопках с каменистыми осыпями на склонах. Вьючные лошади с трудом могли взобраться на них и доставить необходимый груз: репер, инструмент (пила, топоры, ломы, лопаты), цемент и воду. Особенно запомнилась одна такая сопка. Высота её от подошвы была около трехсот метров. Склон крутой, около 60 градусов, большая часть его покрыта довольно толстым слоем мелкой каменистой осыпи. Лошади не могли преодолеть его даже пустыми — осыпь то и дело «плыла» и очень часто, поднявшись метров на десять, ты вдруг сползал на все пятнадцать вниз. </P> <P>Техником в нашем отряде был Костя, потомственный топограф. Его отец, мы знали это, возглавлял такую же партию в нашем геологоразведочном управлении. Косте было двадцать семь лет, всего на два с небольшим года больше моего. Двое других рабочих отряда были старше, обоим лет по тридцать пять. Тоже опытные таёжники. Каюром у нас был казах. Возраста неопределённого. Дело свое знал и всегда всё безукоризненно выполнял вовремя и без подсказок. </P> <P>На наше счастье, один из двух рабочих отряда имел опыт шурфовочных работ. Витёк раньше несколько лет работал в геологоразведочных партиях, в поисковых. И умело обращался с кайлом и шурфовочным ломиком. Это было очень важно. Под репер строящейся на сопке тригонометрической вышки тоже нужно было либо долбить углубление на весь размер главной части тригопункта, либо яма должна быть выбрана в скале до целика, то есть до не разложившейся, не растресканной коренной породы. А долбить вручную скальный грунт — тут не сила нужна, а умение, ловкость, понимание. Взрывать запрещалось категорически, чтобы не нарушить основание вышки, чтобы тригопункт потом не «поплыл» — не покосился, не наклонился, не сдвинулся в сторону ни на сантиметр... </P> <P>Но Витёк был настоящим мастером. Небольшим шурфовочным ломиком, один конец которого длиной десять-пятнадцать сантиметров отогнут под определенным углом, а второй — прямой, он очень быстро, как нам казалось, без особых усилий, играючи, долбил луночки под репер (на сопках, как правило, реперы были без крестовин и более короткие) и выбирал осколки породы специальной ложкой-лопаточкой. </P> <P>А мы с Юзеком были в это время тягловой силой: валили внизу, у подножья сопки подходящие лиственницы, отрезали нужную длину, очищали от сучьев и коры и... тащили на вершину. На доставку на место первого бревна у нас ушёл час или два человекочаса. Во вторую ходку решили взять каждый по одному бревну. И каждый затратил по полтора часа. То есть сэкономили целый человекочас. Но каким трудом!</P> <P>У меня хватало сил пройти вверх по наклонной с шестиметровым сырым листвен-ничным бревном на плече от силы метров пятнадцать или двадцать. После чего я почти бездыханным падал. Но и падать нужно было так, чтобы бревно, не дай бог, не укатилось вниз. И чтобы осыпь не поползла, увлекая на исходную позицию и тебя, и твой неподъёмный груз. Поэтому для передышки выбирали место, где рос хоть какой-нибудь кустик. На наше счастье на осыпях, как правило, нередки кусты дикой чёрной смородины или кедрового стланика. </P> <P>После нескольких минут, отводимых на то, чтобы отдышаться, я брался за тонкий конец бревна, постепенно поднимая его, укладывал бревно так, чтобы задний конец был ниже переднего, иначе бы он тыкался в склон сопки и мешал движению, и ... снова бросок-рывок на 10-15-<ST: metricconverter ProductID="20 метров" w:st="on">20 метров</ST:>... </P> <P>В третью ходку оставшее полновесное бревно добровольно взял на себя Юзек. Он был в полтора раза старше меня, мощнее статью. Мне же досталось трёхметровое. Зато он потом остался со всеми на вершине, сооружать треногу (если быть пунктуально точным, — четырёхногу), а я ещё дважды спускался вниз, за жердями для обвязки вышки. </P> <P>Труд наш был поистине каторжный, хотя и добровольный. Даже сейчас, спустя сорок с гаком лет, я в который уже раз, вспоминая об этой работе, сам себе не верю, что был способен затащить такое бревно на такую сопку в одиночку. Да к тому же с сердечной аритмией. Но... было!</P> <P>Нелегко даются первые шаги всегда. Но награда за эти тяжкие труды — сознание того, что ты был в числе первых, что это оказалось тебе по силам. </P> <P>Работа была сдельная, и мы установили порядок: пока не закончим сооружение очередного тригопункта — никаких перерывов, никаких, тем более, возвращений на базу. А поскольку, как уже сказано, на сопку приходилось затаскивать всё, в том числе и воду (снег на вершинах уже сошёл), то из еды мы с собой брали только хлеб, сахар и масло. Чай заваривали крепкий, на чайник расходовали пятидесятиграммовую пачку. </P> <P>В первые дни, опасаясь за своё сердце, я боялся пить такой крепкий напиток, — просил отливать до того, как заварят. Но один раз позабыли отлить кипятка, второй — так и привык. И сердце не возражало. </P> <P>Можно сказать, что всё было в норме, если бы... всё не было сверх всяких норм: за время, пока мы построили пять тригопунктов (а это было максимум две недели), каждый из нас употребил больше чем по полтора килограмма масла. Я потом несколько лет смотреть на него не мог. </P> <P>В перерывах между походами на очередную точку, после завершения сооружения очередного тригопункта мы по целому дню отдыхали. Иногда всё это время отсыпались. Иногда я бродил по ближним от базы окрестностям, любовался утиными выводками, которых в многочисленных небольших озерцах было множество. А перед началом гнездования, в первые дни сезона, однажды отправился с ружьём — Костя разрешил мне взять свой «Зауэр», которым очень гордимся. Но я так ни разу из него и не выстрелил. </P> <P>Впрочем, утятины мы поели вволю. Это была в основном морская птица, перелётная. Мясо её сильно отдавало рыбой, и её запах наши повара отбивали изрядными порциями сушёного лука. Но всё же эта свежатина была лучше приевшейся консервированной тушёнки. </P> <P>Все овощи и корнеплоды были или консервированными (редко), или в сушёном виде: лук, свёкла, картофель, морковь, капуста... И хотя я не раз уже употреблял их (в армии, да и на Сохе), всё никак не мог привыкнуть к ним. Впрочем, привыкнуть было мудрено: от свежих продуктов или даже от квашеных, соленых они отличались, как небо от земли. Но других не было. </P> <P>Следующим нашим заданием было тянуть тригонометрические ходы, довольно протяжённые. Поэтому наш отряд перебазировался ближе к месту новой работы, где мы установили четырёхместную палатку, соорудили в ней нары. Пищу готовили сами, уже не только чай. Строгой очередности кашеварить не устанавливали, занимались этим мы втроём, кроме Кости. Он работал, как правило, и вечерами. Чаще же всего готовить вызывался Юзек. Ему это нравилось, к тому же и поесть он был не промах. </P> <P>В основном работали в широкой долине, по которой протекало три или даже четыре ручья, ниже, ближе к устью соединяющихся и впадающих в речку Эльги, на берегу которой располагалась база нашей партии. Я записывал результаты измерений, которые мне диктовал Костя, а ребята таскали рейки. На привычные мне топографические мерные рейки они не походили, были специальными как приложение к особому же немецкому теодолиту, с помощью которых и измерялись длины колен теодолитного хода. Как дальномером, только точность измерений была несравненно более высокой. Теодолит этот стоил очень дорого, по словам Кости, порядка тридцати тысяч рублей золотом. В то время это были баснословные деньги. </P> <P>Ведя записи, я сидел на коробке-чехле теодолита, комбинезон плотно обтягивал коленки, и тонкая ткань нисколько не защищала от комариных укусов. Кровушки моей они попили вдоволь. И чем больше я их бил (комаров), тем больше их налетало на запах крови. </P> <P>Правда, это были не такие злые кровопийцы, как в Амурской области, где я служил первый год. От тамошних комариных укусов в нос, ухо, лицо, губы место укуса вспухало, как на дрожжах, так что порой глаза заплывали. А здесь — только чесались. </P> <P>В первые дни после нашей перебазировки на это место я стал свидетелем такой картины: почти прямо над нами на высоте метров ста с небольшим приостановила свой полёт небольшая журавлиная стая, пошла было на посадку, но потом снова взмыла в высоту, образовала почти идеальный круг и минут десять кружилась на одном месте, издавая обычные гортанные клики, только погромче. </P> <P>Что это означало, мне не смог объяснить и много повидавший в таёжных походах Костя. Ещё один эпизод мне запомнился. Ходы мы тянули, как правило, по местам, обильно заросшим карликовой березкой<I>, </I>о которую, как о наждачную бумагу яловые передки выданных нам в качестве спецобуви кирзовых сапог протирались до дыр буквально за 10-12 дней. И потому портянки наши были вечно мокрыми от покрытых большую часть дня густой росой кустов, и всегда сушились на натянутых около палаток верёвках. </P> <P>Однажды ночью (а было светло, как днём в не сильно пасмурную погоду), я внезапно проснулся, вышел из палатки. Рядом бродил якут-оленевод, очень старый. Увидев меня, обрадовался, что-то залопотал на ломаном русском языке. Наконец, несколько слов я разобрал:</P> <P>— Я беременно, беременно. — твердил он, указывая на портянки и на свои ноги, обутые в резиновые сапоги. </P> <P>«При чём тут какая-то беременность», — недоумевал я. Пока не сообразил, что он просит портянки ВРЕМЕННО, так как, выскочив на поиски отбившихся от стада оленей, надел сапоги на босу ногу, а теперь, после нескольких часов ходьбы, натёр ноги до крови. А от своего становища отошёл далековато — кёс (так у якутов назывется расстояние, равное дневной перекочевке, порядка <ST: metricconverter ProductID="10 километров" w:st="on">10 километров</ST:>). </P> <P>Конечно, я дал ему портянки, уже успевшие просохнуть, и постарался убедить, что возвращать их не обязательно; не стоят они того, чтобы топать туда, обратно и снова туда такое немалое расстояние. С сожалением должен признать, что хотя всегда хотел побывать в оленестаде, но почти за четырнадцатилетний период работы в Якутии этого мне так и не удалось. Проводив старого оленевода, решил напиться. Оказалось, вода в ведре замёрзла на целый палец. Было это в памятный каждому русскому день — 22-го июня. И, скорее всего, именно в четыре часа утра... </P> <P>Строительство тригопунктов и ведение теодолитных ходов были подготовкой к расширению триангуляционной сети и, в дальнейшем, к топографической съёмке местности, без чего невозможно обсчитывать объёмы вскрышных и промывочных работ, составлять сметы отработки месторождений, планы строительства и т. п. </P> <P>Вскоре зарядили непривычные для этого времени дожди. Ручьи и речки быстро взбухли, стали стремительными, бурливыми, очень опасными для переправы, что усугублялось ещё и тем, что температура воды в них была около десяти градусов, а подчас и ниже. Дошел слух, что в одном месте, где нам, нашему отряду вскоре предстояло переправляться, ниже нашей базы километрах в тридцати пяти, перевернулся катер, и из девятнадцати человек, находившихся на нем, восемнадцать утонули! Спаслась только одна женщина, ухватившаяся за какой-то мешок, остававшийся на плаву. Да, выбраться живым из почти ледяной реки с быстрым течением и многочисленными водоворотами не так просто... Поэтому около недели мы пережидали дожди, пока вода хоть немного спадёт. </P> <P>Собирали грибы маслята. Точнее, набирали, так как было их повсюду множество, особенно в лиственничном молодняке. Я перечитал все книжки, имевшиеся у работников партии. Очень сильное впечатление произвел на меня джеклондоновский «Мартин Идеен». Многие произведения его я прочитал раньше. Тоже с удовольствием. Особенно рассказы о золотоискателях и добытчиках морского зверя. Но там в основном воспевалась борьба человека с силами природы. А герой этого романа мне полюбился за поистине титаническую борьбу с преступно-равнодушным капиталистическим обществом, в котором толстый кошелёк бездумно и безжалостно удушал «бесполезные» ему таланты, даже выдающиеся. Скажу больше: решил ради претворения в жизнь своей полудетской мечты о писательстве работать в этом направлении так же напряжённо и повседневно. </P> <P>Увы, к такому уровню целеустремленности и близко не смог подобраться. Тем не менее роман этот оказал заметное влияние на всю мою дальнейшую жизнь. </P> <P>Перебазироваться нам предстояло довольно далеко, на расстояние около восьмидесяти километров, где на притоке речки Селерикан, которая, в свою очередь, впадала в реку Эльги, приток Индигирки, нужно было сделать съёмку местности в распадке вблизи уже действующего золотодобывающего участка. Там геологоразведчики тоже обнаружили золото, и требовалось более точно обсчитать объёмы вскрышных работ и запасы песков с промышленным содержанием золота. </P> <P>Именно наш отряд послали в «автономное плавание», как я понял, потому, что Костя из техников-топографов нашей партии был наиболее подготовленным, а наш небольшой отряд — наиболее работоспособным. Везти с собой полный запас продуктов на такое большое расстояние не имело смысла, тем более что на действующем участке было всё необходимое. Поэтому продуктов взяли только на дорогу. Но груза было и без того достаточно: надувная двухместная лодка, теодолит и рейки к нему, нивелир, тренога и рейка, кипрегель (оптический прибор для мензульной съёмки в местах с резкими перепадами рельефа), планшеты, спальные мешки, шанцевый инструмент (лопаты, ломы, двуручная пила, топоры...), палатка четырёхместная, посуда, печка-буржуйка, оружие, личные вещи... Короче говоря, набралось груза на три вьючные лошади. На четвёртой верхом ехал каюр с кормом для лошадей. Мы шли пешком. </P> <P>За сутки до нашего отъезда каюр с лошадьми налегке ушёл вперёд, и с ним мы должны были встретиться в назначенном месте, где наш маршрут уходил в сторону от трассы. База нашей партии располагалась в 3-4-х километрах от дороги, связывающей райцентр с приисками Маршальский (ближе к Усть-Нере) и Разведчик. Там, в восьми километрах от нас трасса заканчивалась. Нам предстояло двигаться назад, в направлении Маршальского, около <ST: metricconverter ProductID="30 километров" w:st="on">30 километров</ST:>. Поэтому к месту встречи с каюром весь груз и нас доставили на автомашине. </P> <P>Здесь был дорожный участок — однокомнатный рубленый домик и такой же склад-сарай. Рядом стояли под открытым небом старенький бульдозер С-80 и грейдер. Метрах в трёхстах за ними в направлении нашего движения отходила от основной трассы старая дорога, ведущая к заброшенному с военных лет посёлку. Там был вольфрамовый рудник, который законсервировали, поскольку у работавших на нём оказалась высокая заболеваемость силикозом. Заметьте, закрыли, хотя работали там в основном заключённые, осуждённые за тяжкие преступления, в том числе и за убийства, а вольфрам был крайне необходим военной промышленности и ценился едва ли не дороже золота. </P> <P>Не могу не отметить, что практически вся территория Якутии, и Оймяконского района в том числе, чрезвычайно богата месторождениями разнообразных полезных ископаемых. Насколько мне тогда было известно, в недрах района таились запасы киновари (ртутной руды), касситерита (оловянной руды), сурьмы (очень богатые руды; на одном из месторождений — Сарылах, — открытом, правда, через три года после описываемых событий, в руде было и золото, очень богатое, до восьмидесяти граммов на тонну). Поговаривали, что даже урановая руда была где-то обнаружена. Я уж не говорю о каменном угле, различных нерудных материалах. Или сопутствующих золотым месторождениям пирите и халькопирите. Были находки и промышленных образцов пьезокварца, очень ценного минерала, крайне необходимого в современных технологиях, редкоземельных элементов... А как не присовокупить к этому перечню богатейшие месторождения алмазов, железных руд, газа... Поистине, золотое дно.К месту встречи с каюром мы прибыли рано утром, часов в семь. Попили чая у дорожников, покурили, нагрузили (навесили) на вьючные сёдла специальные ящики с уложенным в них грузом, приторочили рейки... </P> <P>Километров шесть-семь двигались по уже заросшей травой и мелкими кустиками дороге, пока не упёрлись в полуразрушенный мост через неширокую, метров тридцати пяти, но глубокую и быструю речку. Люди по этому мосту могли перейти вдоль перил по балкам и сохранившимся частично брёвнам настила. Лошади же — нет. Поэтому их развьючили, и мы втроём, то есть я, Витёк и Юзек, стали перетаскивать груз через мост, а Костя с каюром вплавь переправили лошадей. Это оказалось не менее трудным делом, чем таскать вьючные ящики, рискуя едва ли не на каждом шагу либо свалиться в быструю холодную воду, либо ноги поломать: берег был очень крутой, речка — глубокой сразу же от берега, и лошади никак не хотели входить в воду, «не зная броду». </P> <P>Переправа с развьючиванием и навьючиванием заняла около двух часов. Ещё километров десять-двенадцать двигались по заброшенной, но вполне пригодной для любого транспорта дороге, пока она не повернула резко влево, в сопки. А нам нужно было продолжать путь почти прямо, по долине к реке Эльги. В месте поворота дороги мы устроили привал, пообедали, отдохнули. Уже собрались двигаться дальше, как каюру взбрело в голову демонстративно зарядить свою двустволку. И всегда бежавший рядом с ним щенок неопределённой породы, но явно имевший какую-то долю от крови немецкой овчарки, завидев эти манипуляции, стремглав убежал в недалёкие кусты. Оказалось, что каюр пытался приучить своего «лучшего друга» не бояться ружейных выстрелов, но, форсируя события, добился прямо противоположного результата — щенок стал их панически бояться. </P> <P>Странное дело. Оружие ведь было не только у каюра: Юзек имел тулку-одностволку, Витёк нёс за плечами Костин «Зауэр-три кольца», а сам Костя — пятизарядный малокалиберный карабин, кажется, ТОЗ-16. Но на наше оружие Джек никак не реагировал. Около получаса мы безуспешно звали Джека, но так и не дозвались и двинулись в путь без него. Лето в этом году, как уже отмечено выше, было непривычно для этих мест дождливое, особенно вторая его половина. И вся долина, до самой Эльги, была сплошь залита водой, которая доходила нам иногда до пояса. </P> <P>Продвигались очень медленно и с трудом. Шли почти всё время по залитому водой кочкарнику, большинство кочек не было видно под водой, поэтому спотыкались на каждом шагу не только мы, но и лошади. И если на дороге привьюченные рейки вели себя более-менее «смирно», то здесь от раскачивания (рейки длинные, двухметровые, а длина вьючного седла — сантиметров шестьдесят пять) крепление постоянно ослабевало и приходилось его развязывать, а затем приторочивать груз заново. Занимались этим, держа рейки на весу. </P> <P>Короче говоря, шесть-семь километров, сплошь покрытых водой, мы преодолевали около четырех часов, пока, вкрай измотанные постоянными перевьючиваниями, не выбрались на узкую, шириной всего метров тридцать-сорок, возвышенную и потому не затопленную полосу на самом берегу Эльги. Здесь, в месте переправы в долину Селерикана, было три больших рубленых дома. В одном из них мы расположились на отдых и ночлег. Преодолеть с ходу грозно шумящую, разлившуюся до 200-<ST: metricconverter ProductID="250 метров" w:st="on">250 метров</ST:> реку после столь измотавшего нас перехода нечего было и думать. К тому же приближался вечер. </P> <P>Мы с Витьком балдели, каюр занимался лошадьми. Юзек, как обычно, поварил, готовя свои коронные макароны по-флотски. А Костя с биноклем в руках долго и тщательно изучал силу и характер течения Эльги в месте предстоящей переправы, направления стрежня на различных участках, выискивал опасные водовороты, топляки, выбирал место, куда мы должны причаливать, соображал, откуда начинать переправу, чтобы меньше рисковать дорогой оптикой и людьми... </P> <P>В бинокль было хорошо видно, что на той стороне находится под два десятка человек, ожидают, когда хоть немного спадет вода, ждут прихода катера. Там стояло двое тракторных саней и три трактора Т-100. Да, да, саней, я не оговорился. По сплошному бездорожью в тайге летом только и можно было перевозить грузы на гусеничном вездеходе или на тракторных санях. По опыту работы на приисковом участке я уже был знаком с этим средством транспортировки грузов. Сани представляли собой, как правило, деревянные полозья — цельные брёвна диаметром не меньше четверти метра, наращенные по высоте в три-четыре слоя, связанные между собой такими же брёвнами потоньше; на этих поперечных брёвнах — настил из толстых досок. Ширина саней была три — три с половиной метра, длина — около пяти. Л-образное металлическое водило из довольно толстых труб, а то и кованное цепляли за буксирный крюк трактора и... вперёд. Но это только так говорится, что вперёд. Толстый слой мха, кустики карликовой берёзки и голубики, кочкарник и прочие торфа по мере продвижения трактора разрыхлялись гусеницами и набивались под сани. Нередко уже через 200-<ST: metricconverter ProductID="300 метров" w:st="on">300 метров</ST:> (а где растительный слой небольшой, то через несколько километров) под санями спрессовывалась такая плотная «подушка», что они приподнимались над почвой иногда на полметра, а то и больше, и трактор уже не в силах был одолевать такое сопротивление. Тогда трактор перецепляли к тыльной стороне саней и сдёргивали с образовавшегося вала. С этого места «поезд» двигался до образования новой «пробки» более легко. </P> <P>По одному и тому же следу дважды протянуть сани не мог ни один трактор. А ведь долина по ширине не беспредельна. Поэтому и было там на двое саней три трактора, один — резервный. Но пока мы были на левом берегу, до саней еще нужно было добраться! Отдохнули за ночь неплохо, не чувствуя никаких комаров. А утром, едва мы встали, откуда ни возьмись, заявился Джек. Усталый, мокрый и... радостный. Лапы распухшие... Какое расстояние он пробежал, вынюхивая наш след на сплошь залитой водой долине, только ему известно. </P> <P>Каюр появлению Джека был рад не меньше, чем блудный щенок, с полчаса целовал его в морду. И в последующие дни уже не пытался «приучать» его к выстрелам. А Джек, наученный горьким опытом, не убегал далеко. Переправа через Эльги была долгой, тяжелой и... страшной. Во всяком случае, для меня. Представляю, что испытывал Костя. Лодка наша была двухместная. И за одну ходку, на которую уходило минут сорок, на ту сторону перевозили одного человека и один вьючный ящик. Всё крепко привязывали на тот случай, если лодка перевернётся. Перевозил всех и всё Костя. </P> <P>Самым сложным было переправлять лошадей. Их к лодке не привязывали, каюр держал поводья в руке. И Косте приходилось приноравливаться к движению лошадей. Всё окончилось благополучно. Но Костя окончательно выбился из сил. Да и каюру досталось. Поэтому снова был привал. </P> <P>Впрочем, не только поэтому. Дальше, до приискового участка, решено было добираться на тракторных санях, благо они в обратный путь отправлялись практически пустыми. </P> <P>В тайгу большинство местных жителей (я имею в виду не аборигенов, не якутов, их на приисках работали единицы) отправлялись с оружием. Здесь медведей в то время было очень много. И они отнюдь не такие миролюбивые, как об этом рассказывают борцы за охрану природы. Во всяком случае, за все годы, проведенные мною в Оймяконском районе, не припомню ни одного лета, чтобы от «ласки медвежьей» не погиб хотя бы один человек. И чаще всего это были работники полевых партий да ещё рыбаки-любители. </P> <P>А если собиралось несколько человек в одном месте, да ещё томящихся от безделья, как было в данном случае, то, как правило, затевались «соревнования», чтобы выяснить, у кого ружьё лучшего боя и кто более меткий. Благо, пустых консервных банок и бутылок в местах постоянных привалов было в избытке. Патроны же тогда стоили копейки и никакого учёта никто им не вёл. </P> <P>У приисковых в общей сложности было шесть ружей и два малокалиберных карабина. У нас и того и другого — ровно в два раза меньше. Однако когда участники и зрители импровизированных стрелковых соревнований вдоволь насмеялись над неудачниками, а это были оба владельца карабинов, которые у них то и дело давали осечки, да и меткостью стрелки не отличались, — пригласили показать свое мастерство и нас, возможно, в надежде посмеяться и над «пришельцами», — их ожидания были жестоко обмануты. Ни один наш ствол не дал осечки, и ни один выстрел не был мимо цели. Несмотря на нашу усталость. </P> <P>Я недоумевал, почему никто из приисковиков не обеспокоился появлением пяти вооруженных незнакомых людей, имеющих к тому же лошадей и, следовательно, возможность быстрого передвижения по тайге. Хотя основания для такого опасения были веские. Ближе к ночи из отрывков разговоров я понял, что осмеянные стрелки сопровождали в приисковую золотоприёмную кассу золото, брезентовый мешок с которым валялся беспризорным среди прочего скарба. Такова была тогда «криминальная» обстановка на переполненной бывшими зеками территории. Впрочем, не только бывшими. И тогда ещё в районе было одиннадцать лагерей, один из которых — строгого режима. </P> <P>Ночью пошел густой мокрый снег. На санях свободного места не оказалось. И тут-то я в полной мере оценил наши спальные мешки из оленьих шкур, шитые мехом внутрь. Хотя они и были маркими — шерсть лезла из них горстями, — но чрезвычайно тёплыми. Расположились мы прямо на едва прикрытой редкой растительностью земле, но мешки надёжно защищали нас и от холода, и от влаги. </P> <P>Немногие знают, что олений мех как будто сознательно создан природой для защиты от сильных морозов. Во-первых, каждая шерстинка северного оленя — пустотелая. Во-вторых, у основания она значительно тоньше, чем на конце. И потому вблизи тела животного образуется воздушная прослойка. Это в совокупности с пустотелостью шерсти превращает шкуру в превосходный изоляционный материал. Местные охотники-аборигены могут ночевать на оленьей шкуре прямо на снегу, не рискуя замёрзнуть. </P> <P>Катер пришел только во второй половине следующего дня. Едущих с прииска на участок было немного, всего трое. А следующих на центральный посёлок набралось достаточно. Поэтому переправляли их двумя группами. И мы вместе со всеми дожидались конца переправы, чтобы удостовериться, что прошла она благополучно. Весь свой груз мы сложили на одни сани. И сами на них устроились. Не столько для того, чтобы облегчить себе передвижение, сколько для наблюдения за вещами и предохранения их от утери на тряской дороге и повреждений. Каюр со своими подопечными неторопливо, с остановками, чтобы лошади могли пощипать траву, шествовал неподалёку в сторонке, параллельным курсом. </P> <P>Лошади наши были местной якутской породы, чрезвычайно неприхотливые, ели всё, что попадало на зуб, даже помои. Увидев это впервые, я удивился, изумился даже: у меня на родине, на Украине лошади настолько привередливы, разборчивы, даже брезгливы, что ни одна не станет даже воду допивать из ведра, из которого пила другая. А здесь... жизнь, видимо, приучила. В самом деле, в местных колхозах, особенно тех, где занимались мясным коневодством, лошади даже зимой находились на подножном корму, копытя про-питание из-под не очень толстого слоя снега, но уже к середине зимы довольно плотного. </P> <P>«Ехали» мы ночью. Долина речки Селерикан, по которой двигался наш тракторно-конный караван, вполне соответствовала своему названию — Бадран, точнее, Бадараан, что по-якутски значит болото. Почти ежедневные дожди, продолжавшиеся уже около двух недель, способствовали резкому таянию мерзлоты, илистый грунт под тонким слоем растительности превратился в такое месиво, что в не покрытом мхом или кустиками месте ноги после нескольких секунд стояния буквально присасывались к почве и их приходилось отрывать с большим трудом. При ненадёжной обуви можно было и без подошв остаться. Но нет, спецодежда наша была хотя и не очень привлекательной, но прочной. </P> <P>Однако под тракторные сани тостые слои торфов набивались быстро, и наши зимне-летние средства передвижения часто приходилось сдёргивать назад, и затем начинать торить новый путь. Тридцать с небольшим километров от устья Селерикана до ручья, в долине которого был расположен приисковый участок, наш караван преодолевал больше восьми часов. От ходьбы мы не устали, хотя иногда сходили с саней, чтобы отдохнуть: почти всю дорогу едва не на руках держали, оберегая от повреждений, ящики с дорогостоящими и довольно уязвимыми геодезическими приборами. Так же берегли и рейки, входящие в комплект цейсовского теодолита и нивелира. </P> <P>Сани остановились на окраине посёлка, а мы, оставив на них свой груз, кроме оружия, вместе с лошадьми направились к столовой и магазину, чтобы поесть горячего и закупить продукты на всё время предстоящих работ. Глазам предстала странная, непривычная, невиданная мною раньше картина: многие дома (а весь посёлок был расположен на склоне сопки), находящиеся ниже дороги, разделяющей посёлок на две части, сползли вместе с верхним слоем почвы метров на тридцать-сорок; часть зданий при этом перекосилась, пришла в негодность. Оползень был вызван по меньшей мере двумя факторами. Во-первых, колея дороги насквозь «прорезала» верхний, защитный слой почвы, и вода стала беспрепятственно просачиваться между торфами и мерзлотой, служа своеобразной смазкой. Во-вторых, при вскрыше полигона грунта было выбрано порядка трех метров. И находящийся ранее на грани равновесия верхний слой, лишённый опоры (точнее сказать, упора), «поплыл», начал соскальзывать по раскисающей мерзлоте. </P> <P>Конечно, не будь продолжительных дождей, посёлок мог простоять ещё какое-то время. Но рано или поздно оползень всё равно случился бы. Так сказалась поспешность в выборе места, незнание разнообразных коварств вечной мерзлоты. Вот ещё один пример. Направляясь в столовую, наш каюр не стал объезжать большую лужу на дороге, и его лошадь вместе с ним в один миг ухнула в вязкую жижу, только голова осталась на поверхности. Оказывается, в этом месте была так называемая линза — чистый лед в мерзлоте. Прикрытая торфами, она многие сотни лет «дремала», до тех пор, пока растительное покрывало не «содрали» при сооружении дороги. А летнее тепло и дожди линзу растопили... </P> <P>Каюр успел выпрыгнуть на твёрдое место. А лошадь мы всем гуртом едва-едва вытащили, промучившись минут двадцать. </P> <P>...Наш объект находился в соседнем распадке, через перевал, в шести-семи километрах, и тратить время на походы за продуктами нам было не с руки. В этот раз в одну сторону переход занял без малого три часа... Обустроились на новом месте быстро. Уже к вечеру установили палатку, сделали в ней настил из свежесрубленных молодых лиственниц толщиной в руку. Из них соорудили и четыре нары-кровати, разложили на них спальные мешки, развесили личные вещи. Отдельное место отвели приборам, а напротив, тоже у входа в палатку, — небольшой буржуйке, на которой будем готовить пищу и теплом которой — обогреваться. В теплые погожие дни буржуйку выносили на свежий воздух, и еду готовили там. </P> <P>В четырёх-пяти метрах перед входом в палатку гремел ручей, круто стекающий с верховьев распадка. На одинокой лиственнице на противоположном берегу часто появлялась любопытная белочка. Не рыжая, не серая, а... чёрного цвета. На мои недоуменные вопросы, почему «белка», если чёрная, ребята пояснили, что недозревшая беличья шкурка с внутренней стороны чёрная, точнее, грязно-синяя, а когда созреет, в начале зимы становится белой. И название зверька — не от окраса, а от качественной шкурки его. </P> <P>Защитники природы пусть не возмущаются, что мы губили молодые деревья ради благоустройства своего временного жилья. Всё равно на следующий год на этом месте должны были начаться вскрышные работы, и под нож бульдозера пойдёт не только подрост, но и взрослые деревья. Их, если не успеют спилить, сдерут вместе с торфами и сдвинут к краям будущего полигона. </P> <P>Но и ко времени нашего прибытия эти места чем-то напоминали кладбище. В каждом шурфе-колодце, уже частично затянутом сползшим в него обтаявшим грунтом, торчали полутора-двухметровые стойки-указатели номера линии и шурфа, удерживаемые от проваливания в глубину поперечной перекладиной, и потому похожие на кресты. А пробы-выкладки грунта (проходки) напоминали старые могильные холмики. Так что при желании «зелёные» (тогда этого термина в обиходе ещё не было, но движение в защиту природы набирало силу) вполне могли по ассоциации назвать нас могильщиками природы. Действительно, раны, нанесенные на Севере растительному покрову, не затягиваются многие годы, а то и десятилетия. </P> <P>В нашу задачу входило протянуть сюда, на будущий полигон, топографический ход от тригопункта, расположенного на вершине самой высокой в окрестностях сопки. В углублении распадка её далеко вверху зарождался ручей, на берегу которого стояла наша палатка. Нужно было определить координаты нескольких опорных точек, от которых будем вести съёмку, а также перепроверить их абсолютные высоты над уровнем моря, протянув нивелировочный ход от репера, расположенного в долине Селерикана, по прямой, по карте, в восьми километрах от нас, на противоположном берегу. И уже после этого заняться съёмкой местности, подготовив таким образом данные для составления плана работ и сметы расходов по отработке этой золотоносной россыпи. </P> <P>На следующий день каюр, приторочив пустые вьючные ящики и свистнув шастающего по тайге Джека, отбыл на базу, пообещав вернуться как раз к тому времени, когда мы полностью завершим все работы. Описывать нашу жизнь в этом распадке не буду, нет смысла. Это были дни, от светла до темна заполненные работой, когда погода позволяла, или работой одного Кости (иногда я помогал делать ему кое-какие вычисления) и надоедливым ничегонеделаньем остальных в непогоду (туман, морось, в дождь или снег). А таких дней было значительно больше, чем нам хотелось. Ведь, как я уже упоминал, лето в том году в Оймяконском районе было необычно дождливым. А в дождь, даже самый мелкий, с приборами работать невозможно. В них ничего не видно, кроме помех, или видимые предметы расплываются, искажаются и, как следствие, точность измерений не выдерживает никакой критики. </P> <P>Иногда, если дождь бывал не очень сильным, мы отправлялись бродить по ближним окрестностям. Собирали грибы, ягоды, в основном бруснику и голубику. Последней здесь было столько, что можно было, без всяких преувеличений, набирать ее не то что килограммами, — тоннами. Но я мог её есть только с куста. А собранные впрок уже через 20-30 минут отдавали каким-то неприятным привкусом. Попадалась и малина. Костя даже сварил из нее литровую банку варенья для маленькой дочки. Немало было красной и чёрной смородины. Не хуже садовой. Только чёрная — помельче и сильно отдавала смолой. Потом уже, в последующие годы моей жизни в Якутии, я убедился, сколько много в ней смолы: пенку, образующуюся при варке варенья, — любимое лакомство детворы — здесь было невозможно есть — сплошная смола. </P> <P>Нередко спугивали выводки белых куропаток. Конечно, в прямом смысле слова белыми они станут поближе к зиме. «Спугивали» — громко сказано. Они нас совершенно не боялись, убегали в кусты или улетали, подпустив метров на пять, а то и ближе. Вообще для меня, прибывшего в Якутию меньше года назад, очень многое казалось необычным, интересным. Вот одна запечатлевшаяся в памяти картинка.</P> <P>Через несколько дней после прибытия на новое место и обустройства мы всей группой совершили обход будущего полигона и ближайших окресностей, внимательно их осматривая. На противоположной от нашей базы стороне распадка обнаружили небольшое «поле» брусники. Её низенькие кустики сплошным ковром раскинулись на полосе мелкой-мелкой каменистой осыпи, прикрытой тоненьким слоем почвы, наверное, не толще четырёх-шести миллиметров. Этот ягодник был похож на созданный руками человека, строго, как по линейке, огражденный со стороны подошвы сопки ровным слоем мха, а с другой – кустарником карликовой берёзки вперемежку с голубикой.</P> <P>Ягоды брусники только начали созревать, были какие-то мучнистые, очень приятные на вкус, так что стоило попробовать хотя бы одну — потом то и дело кланялся этому прекрасному дару природы.Признаюсь, что изо всех ягод, произрастающих в тех краях — красной и чёрной смородины, охты, малины, голубики — я предпочитал именно бруснику, «отодвигая» с первого места даже хвалёную всеми морошку. На следующий день всем составом отправились в верховье ручья, на берегу которого располагалась наша временная база, и дальше, на вершину самой высокой вокруг распадка сопки. Подъём оказался более крутым, чем виделся издали. И если бы это было продолжением вчерашней ознакомительной прогулки, я бы возвратился с полпути.</P> <P>Но поход был «рабочим»: на вершине сопки находился тригонометрический пункт, к которому нам нужно было «привязаться» перед началом съёмки.</P> <P>До тригопункта оставалось каких-то 35-<ST: metricconverter ProductID="40 метров" w:st="on">40 метров</ST:>, когда нас внезапно накрыл такой густой туман, что оставшиеся до вершины метры мы преодолевали едва ли не на ощупь. Я удивился, обратив внимание, что туман… бысто «двигался» в одном направлении и был скорее похож на изморось: все мы в считанные минуты «отсырели», а на оружии, на рейке, треноге и металлическом футляре теодолита появились крупные капли росы.</P> <P>Конечно, ни о какой работе с оптическим прибором в таких условиях и речи быть не могло, и, убедившись, что вышка тригопункта исправна, репер его не повреждён, мы повернули назад.</P> <P>Через несколько минут после выхода из полосы тумана я оглянулся назад и с удивлением понял, что это… обыкновенная туча, движущаяся в череде многочисленных своих соседок в одном известном им направлении. Вот так впервые побывал я «в заоблачных высях» не на самолёте, а пешком.</P> <P>Расскажу ещё о двух эпизодах: как мы тянули нивелировочный ход и как возвращались на базу после завершения сезона. Думаю, по этим штрихам из жизни полевиков читатели поймут, как нелегко давался тот жёлтый металл, который принято называть благородным. </P> <P>...Погода установилась, и мы, быстро собрав всё необходимое, в том числе запас продуктов на двое суток, рано утром начали тянуть ход от одной из опорных точек к реперу, расположенному в долине Селерикана. Работа строилась таким образом: Костя, сделав замеры, переносил нивелир на следующую точку, Витёк шел вперёд, до места, указанного Костей, вбивал там в землю полуметровый металлический штырь-колышек, ставил на него рейку строго вертикально; Юзек такую же рейку также строго вертикально (в нижней части реек имелись кольцевые уровни) держал на предыдущей точке. Я записывал результаты измерений, продиктованные мне Костей, определял разницу высот, докладывал, что недопустимых различий нет и заносил данные в соответствующую графу бланка измерений. После этого Костя переносил прибор на очередную точку, Витёк оставался на месте, а Юзек переходил вперёд, вбивал штырь, устанавливал рейку... Так повторялось снова и снова, пока последний замер не был сделан с рейки, установленной на самом репере. </P> <P>Но сначала к нему нужно было дойти. Что мы и сделали, считая и затраты времени на переправу через Селерикан вброд, до пяти часов вечера. А вот поиски самого репера, который находился, по описанию, «справа от дороги в двенадцати метрах», заняли больше двух часов. </P> <P>Мы ведь уже знали, что в этих местах летом по одной дороге дважды не проехать. А дорог, параллельных одна другой, здесь насчитывалось пять или шесть. </P> <P>Зная, что репер обычно прикрывали пустой консервной банкой, мы высматривали любую блестящую вещь. Так обнаружили туристский разъёмный нож-набор, включающий в себя вилку, ложку и собственно нож с консерворезом. </P> <P>— О! Да это ж Алёшки Шпинделя! Он всё плакался, когда потерял его четыре года назад, — вспомнил старый полевик Витёк. </P> <P>— Зато, видишь, след свой оставил на земле, — пошутил Костя. Он же и обнаружил репер, в сооружении которого принимал участие неведомый нам растеряха. </P> <P>На озерцо, которых было поблизости несколько десятков, село с дюжину уток, уже сбивающихся в стаи для предстоящего осеннего перелёта. Костя дуплетом поразил сразу трёх, но один подранок отплыл от берега. Удачливый стрелок полез доставать свой трофей, оступился в колдобину, нырнул с головой, с перепугу выскочил на противоположную сторону озерка и едва не наступил на долго ускользающий от наших взоров репер... </P> <P>В обратный путь мы в этот день не пошли. Ночи уже стали нормальными, тёмными, и измерения вести было невозможно. </P> <P>На следующий день радостные, довольные, что всё-таки не очень много времени затратили на эту работу, мы ударно провели все измерения при возвращении на исходную точку. Однако радость растаяла, как дым, когда закончили подсчёты. Оказалось, что между первым и вторым, обратным ходом данные отличаются ровно на десять метров! А по нормативам они не должны были превышать нескольких миллиметров... </P> <P>Снова и снова проверяли мы записи и подсчёты, выискивая ошибку, но так и не смогли её обнаружить. Не оставалось ничего другого, как тянуть ход повторно. </P> <P>Поскольку путь был проторённый и место репера известно, надеялись успеть за один день. И потому продуктов взяли всего на сутки. Однако где-то за час до нашего подхода к Селерикану прошел короткий, но довольно сильный дождь. Сам по себе он задержал нашу работу ненадолго. Но речка в считанные минуты взбухла, и перебраться через неё мы не смогли, несмотря на несколько попыток. Пришлось оставаться на ночь. А предстоял ведь ещё и обратный путь. Да неизвестно, сколько можем прождать, пока речка «утихомириться». </P> <P>Вот и пришлось мне как самому молодому и наиболее вероятному виновнику ошибки в записях или расчётах идти за продуктами. Уходя из «дома», то есть из палатки даже ненадолго, мы всегда брали с собой всё своё оружие. Юзек — тулку, Костя — «зауэр», а тозовский карабин либо Витёк, либо я. Кроме того, у нас было два топора, без которых в тайге никак не обойтись, а у Кости — охотничий нож. </P> <P>Отправляясь к палатке за продуктами, я взял с собой карабин и почти полную пачку патронов к нему, штук сорок. Шёл, спрямляя путь. И вот в одном месте, едва-едва продравшись через густую поросль молодых лиственниц, услышал незнакомые мне звуки, отдалённо напоминающие голубиное воркование. Остановился, несколько минут вслушивался и всматривался в высокую траву, пытаясь обнаружить источник непонятных звуков. Так ничего и не увидев, решил продолжать движение. Но стоило мне сделать один-единственный шаг, как метрах в трёх-четырёх впереди из травы тяжело, с громким хлопаньем крыльев, взлетели четыре крупные птицы. Очень крупные, заметно больше курицы. Одна была тёмно-серая, три — коричневатые. </P> <P>От неожиданности сердце моё резко провалилось далеко вниз, если не в пятки, то уж до желудка — точно. Однако охотничий азарт сработал автоматически, я побежал вперёд, чтобы обогнуть «язык» лиственничной поросли, за который свернули птицы (а это, судя по рассказам бывалых охотников, была глухарка с выводком), чтобы заметить, куда они полетели. </P> <P>Место их приземления мне засечь не удалось, и я стал скрадываться потихоньку, чтобы приблизиться на верный выстрел — уж из карабина не промахнусь! Но предполагаемая добыча так и не подпустила меня ни разу на расстояние, с которого бы можно было её рассмотреть. Один раз мне показалось, что увидел глухаря, сидящего на ветке старой разлапистой лиственницы. Чётко рассмотрел не только контур птицы, но и отдельные детали. Выстрелил и... попал. Но это оказался причудливой формы сук, очертания которого «приблизило» к изображению птицы воображение и страстное желание заполучить редкий даже в Якутии трофей. </P> <P>Позднее, через несколько лет, уже работая в районной газете, я один год увлёкся охотой на куропаток. Став неплохим следопытом, ни единого разу не возвратился домой без добычи. Изучив повадки этих довольно распространённых в тех краях диких родичей куриного племени, наловчился находить их по следам на снегу, даже если они задолго до моего появления перелетали на другое место. И нередко бывало так — вон, кажется, сидит птица: белый комочек округлой формы, чёрное пятнышко на конце хвоста, бусинки глаз... А на поверку оказывается — обманка: снег так причудливо улёгся на веточках карликовой березки или куста голубики, на траве. Но, что удивительно! Если это была живая птица, даже если она и не шевелилась, ты каким-то шестым чувством точно определял, знал наверняка, безошибочно, что это тебе не кажется, что это — действительно птица. Потом, на дорогах жизни, в различных ситуациях тоже так бывало — думаешь, что «птица», но сплошь и рядом ошибаешься. Но если это действительно то, что ищешь, то не думаешь, не сомневаешься, а сразу же определяешь безошибочно. </P> <P>...Второй раз результаты нивелирного хода были безупречными, к тому же эти подкреплялись и измерениями одной из сторон предыдущего хода. Так что мы с чистой совестью могли приступать непосредственно к съёмке местности. В этом виде работ основная физическая нагрузка, до девяноста процентов, пришлась на мою долю. Костя работал с прибором и планшетами, на которых сразу же отмечались результаты замеров, а я по его указанию «ставил пикеты», то есть целый день ходил с рейкой и останавливался в указанных местах, пока он не произведёт замер. Иногда сам предлагал ему точки для замеров, которые Косте не были видны и которые резко отличались высотами от окружающего рельефа. Витёк и Юзек в это время, как правило, сидели рядом с техником без дела, лишь изредка по его указанию шли, чтобы срубить мешающие замерам ветку или деревцо. </P> <P>Так и шло всё, пока вели съёмку в долине, в распадке. Когда же перешли на склоны сопок, туго мне поначалу пришлось. </P> <P>Обычно пикеты отстояли метров на пятьдесят. Так вот, после каждого подъёма к новому пикету я едва не падал от усталости, точнее, от сбоя дыхания, сердцебиения, и нередко, придя на нужную точку, садился прямо на землю, чтобы отдышаться. </P> <P>Но уже через неделю втянулся, и без всяких «побочных эффектов» ходил с утра до обеда, а с обеда до вечера, ни разу не присаживаясь для отдыха. </P> <P>Эта работа, эта физическая тренировка надолго, на многие годы заставила забыть о сердечной аритмии. За что я благодарен судьбе, забросившей меня сначала в Якутию, затем — в поле. Впрочем, не только за избавление от аритмии. </P> <P>Дожди задержали окончание намеченных работ. Тем не менее каюра всё не было. Тоже, наверное, дожди помешали, разливы рек. </P> <P>А между тем почти все продукты у нас закончились, не было и денег. И если с едой мы ещё кое-как перебивались — то куропаток несколько подстрелим, то уток, то грибов наберём (крупы и макароны у нас ещё оставались), то из-за отсутствия курева ребята жестоко страдали. </P> <P>Костя не курил. Я практически безболезненно переносил отсутствие папирос. А вот Витёк и Юзек места себе не находили. </P> <P>Бывало, лежим в палатке. За порогом вторые или третьи сутки беспрерывно сеет не сильный, но надоедливый дождь. Делать ничего невозможно. Я читаю. Костя иногда возится с уже готовыми планшетами, что-то пишет, тоже читает. Остальные двое — бездельничают. Вдруг кто-нибудь один срывается с места, быстро одевается и исчезает. Возвращается минут через 15-20 мокрый, жалкий. </P> <P>— Куда это тебя носило?</P> <P>— Да четвертого дня, только успел закурить, Костя послал меня просеку прорубить. Так я почти целую папиросу бросил. Вот... ходил искать. </P> <P>Мы хохочем, в том числе и второй наш товарищ, страдающий от отсутствия курева: что могло остаться от папиросы, когда около двух суток беспрерывно идёт дождь... Конечно, Костя мог сходить на приисковый участок, занять денег у кого-нибудь из приисковых — у маркшейдера или геолога. Но дней десять назад он уже занимал немного. Второй раз идти не хочет: стыдно за руководство партии, плохую организацию нашего снабжения. Да и не пухнем же мы с голоду... </P> <P>Но вот работы завершены по полной программе. Последний день сентября, ждём ещё один день. Ночью выпадает первый «серьёзный» снег. </P> <P>Замечу кстати, что потом, без малого пятнадцать лет проработав в Якутии, обратил внимание, что окончательно снег там ложился где-то дней через десять после первых серьезных заморозков, чаще всего это было 19-го сентября. </P> <P>Рано утром собираемся в дорогу. Берём теодолит, нивелир и кипрегель, планшеты, оружие, надувную лодку, топор, чайник... Всё остальное аккуратно упаковываем и оставляем в палатке, в том числе и спальные мешки — всего не унести. Снег укрыл землю сантиметров на десять, что необычно много для одного раза. В Якутии, в Оймяконье за всю-то восьмимесячную зиму высота снежного покрова редко превышает 50-<ST: metricconverter ProductID="60 сантиметров" w:st="on">60 сантиметров</ST:>. </P> <P>Неровности почвы сглажены обильным снегом, многих кочек под ним не видно, поэтому идти особенно трудно. Но где-то часам к двум, когда мы уже приближались к Эльги, во многих местах, особенно на южных склонах, снег заметно осел а кое-где и почти полностью стаял. Вышли к реке выше того места, где перегружались на сани при переходе на Селерикан, так как иначе не смогли бы переправиться в нужную точку, к домикам на противоположном берегу. А если снесёт далеко — там сопка круто обрывается в воду, выбраться на берег невозможно.</P> <P>Бредём больше километра по колена в воде, ломая ледяную корку почти в палец толщиной. Костя в болотных сапогах, они до самого паха. А у нас — обыкновенные кирзачи, которые не только промокают, но и в которые ледяную воду черпаем через край. Однако эти «мелкие неприятности» стараемся не замечать, боимся продырявить резиновую лодку льдинками или торчащими из воды оледеневшими кустиками. На ней мы надеялись плыть по этому разливу, да не получилось. Только приборы сложили в неё и планшеты — самое ценное. Загубить ни то, ни другое — немыслимо. </P> <P>Но вот и коренной берег, как и на той стороне, немного возвышающийся над только что преодолённым разливом и потому сухой. Минут через двадцать, выжав и подсушив портянки, начинаем переправу. Действуем по той же схеме — Костя везёт одного из нас и часть имущества. Затем возвращается за второй партией, за третьей. Заканчиваем переправу уже почти в темноте. Но удачно, без каких-либо потерь или неприятностей. </P> <P>Утром полуголодные (из продуктов у нас остаётся только небольшой, с детский кулачок кусок сахара-рафинада, больше ничего) отклоняемся от уже знакомой нам дороги, по которой брели сюда местами по пояс в воде. Идем почти посуху. И... набредаем на не значащуюся на карте небольшую ферму. Две доярки-якутки наливают нам почти полный чайник молока (а жирность у коров местной породы, дающих чрезвычайно низкие надои, высокая, иногда выше шести процентов), угощают пресной лепёшкой. </P> <P>Идти сразу становится веселее, и мы добираемся до твёрдой дороги, туда, где в прошлый раз убежал Джек, довольно быстро, к началу двенадцатого. </P> <P>Здесь решили попить чайку. Но без заварки, «голый» кипяток никак не лезет в горло. И ягод, как на грех, поблизости никаких не видно. Но все же находим несколько кустов шиповника... </P> <P>А тут начинает сеять дождик. Несильный, правда, но промокнуть успеваем где-то за полчаса. Ровно в три часа дня промокшие до нитки, уставшие, как черти, подходим к развилке, где наша боковая дорога выходит на трассу. До домика дорожников каких-то метров триста. Но нет сил заставить себя преодолеть их сходу. Прежде чем двинуться дальше, сидим под дождём минут двадцать. </P> <P>...Если бы мы знали, что у дорожников ждёт нас горячее жирное душистое варево, нежные куски лосятины, мы бы, наверное, не рассиживали здесь. </P> <P>Отдохнув, готовы продолжить путь. Но Костя решает, что нам нет смысла ехать на базу. Пишет пространную записку в главную контору, в Усть-Неру, прилагает к ней какие-то документы (передаёт их с Юзеком), и с первой попуткой мы уезжаем в райцентр. А он сам поедет на базу... </P> <P>Вот так я участвовал в подготовке к отработке двух золотоносных россыпей. Обе они, по оценке бывалых таёжников-поисковиков, были местами фартовыми, то есть богатыми, добычливыми. </P> <P>На одном из них, что около прииска Разведчик, потом была самая крупная шахта в районе, действующая без консервации на летний период несколько лет. Уже работая в редакции районной газеты, я побывал в ней через три года после описанных выше событий, спускался своим ходом по обледенелым крутым ступенькам на глубину <ST: metricconverter ProductID="72 метра" w:st="on">72 метра</ST:>, писал о применённом здесь впервые новшестве в проходке вентиляционного штрека. </P> <P>А на горнодобывающем участке Селерикан полигон, в подготовке к отработке которого мы участвовали, оказался также не самым худшим как по запасам золота, так и по его процентному содержанию в песках. </P> <P>В первом своём очерке из этого цикла я уже рассказывал, что при возвращении из полевой партии на паромной переправе через Индигирку, связывающей райцентр с аэропортом и тремя приисками, я встретил товарища по работе на Сохе — Николая Бежаева по прозвищу Пугачёв. </P> <P>От этого пункта наши дороги разошлись в прямо противоположном направлении: он возвращался на материк, я же оставался в уже становящейся родной для меня Якутии. </P> <P> </P> <P>(Продолжение следует)</P> <P> </P> <P> </P> <P> </P> <P> </P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?61732'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]