Поющие иконы (маленькая повесть) : [an error occurred while processing this directive] <div id=page> <h1><a href='/litera/prose/index.shtml'>Проза</a> » <a href='/litera/prose/24776/index.shtml'>Вадим Карасев</a></h1> <span class="date"><span>18 августа 2010 06:22</span></span> <h3><i>Автор:</i> Вадим Карасёв (г. Самара)</h3> <h2>Поющие иконы (маленькая повесть)</h2> <P>Сброшенные с окрестных церквей колокола привозили на грузовиках к причалу. Было это ясным летним днем. Собрался народ. Люди стояли молча, смотрели. Колокола с грохотом сваливались на землю, поднимая клубы пыли, и от каждого грохота люди вздрагивали, как от взрыва. Только молча вздрагивали и смотрели. Потом грузчики, матерясь, грузили колокола на тележку и везли на баржу. «Куда же их, родимых?» - шептались бабки. - «Говорят, на трактора переливать будут...» - «Окстись, какие трактора из колоколов… На пушки, небось, пустят, как во времена Антихриста…» Потом баржа отчалила. Бабки потихоньку крестились, утирали платочками слезы. Баржа отплывала все дальше и дальше, а народ все не расходился. Смотрел. Будто провожал колокола в последний путь. Вот уже далеко баржа… И вдруг по толпе пробежал ропот, ахнула толпа. Дойдя до середины реки и отплыв немного по течению, баржа стала медленно погружаться в воду. Мужики на барже чего-то кричат, а чего - не слышно. Вот и колокола уже наполовину погрузились, вот уже только их верхушки видны. Несколько минут, и все исчезло. Словно это мираж был.</P> <P>***</P> <P>- А дальше что? - спросил Васильев.</P> <P>- Да ничего, - ответил старик. - Не слыхал, чтобы начальники шум подняли. </P> <P>Старик дожевал кусок хлебного мякиша, запил чаем, сгреб ладонью крошки со стола в другую ладонь и отправил в рот. Улыбнулся по-детски беззубым ртом и добавил:</P> <P>- Ничего не было.</P> <P>- Отчего же она потонула?</P> <P>- Баржа-то? Разное говорили. Одни говорили: уж очень перегрузили ее. Машины для коллективизации торопились делать. Дурни. Вот дурни…</P> <P>- А другие? Другие-то что говорили?</P> <P>- Другие… Эх, Коля, столько лет прошло…Много чего болтали. Говорили, Бог сохранил колокола на дне Волги, чтобы дождались они там лучшего часа. Может, оно и так, кто знает. Но скорее - бабкины сказки. Не верю я в них…</P> <P>Вышли на балкон покурить. Пространство вплоть до самой Волги было загромождено многоэтажками, и все же меж ними виднелся кусок темно-синей реки. Солнечное колесо катилось за Волгу, и на речной ряби сверкала багряная дорожка… </P> <P>Васильев потирал свою бородку, в которой блестела первая проседь, думал о своей жизни и о колоколах, которых, может быть, само провидение сохранило на дне великой реки.</P> <P>Он глубоко затянулся и вдруг спросил:</P> <P>- А в Бога веруешь, Иван Демьяныч? </P> <P>- Ну, ты прямо как на партсобрании, - засмеялся старик. И добавил, уже серьезно: - Не знаю. Нет, наверное. Не в то время вырос. Не могу поверить. А жалко… Но знаешь… Отец мне рассказывал: когда кресты с церквей скидывали, наверное, не хватало «скидывальщиков», и в сельсовете нанимали местных мужиков для этого дела, два мешка зерна сулили каждому. А ты знаешь, что такое было два мешка зерна в тридцатом году?</P> <P> - Знаю, Иван Демьяныч, мать рассказывала. Она у меня же тоже колхозную жизнь прошла…</P> <P>- Так вот, ни один мужик, даже последний пьяница и разгильдяй не купился. А отец мой, хоть тоже верой не отличался, а так говорил: «Если кто полезет на церкву крест с купола скидывать, сам ему шею сверну и скину с плеч. Поскольку крест тот мой дед с товарищами ставил, и не нам его снимать». Да я бы, может, тоже шею свернул тому прохвосту, кто купился бы на те два мешка... </P> <P>Старик затянулся последний раз, погасил слюной окурок.</P> <P>- И ведь не тронули тогда купол на нашей церквушке, - старик опять по-детски улыбнулся, как будто только что узнал эту новость. - Хотя таких нетронутых церквушек мало осталось, сам знаешь…</P> <P>На том и расстался Васильев со стариком. </P> <P>***</P> <P>Стал жить дальше. Барабанит в симфоническом оркестре, выпивает помаленьку и с женой Мариной по этому поводу неприятные беседы ведет. Марина - женщина большая, громкая, Николай даже побаивается ее немножко. Но и без нее не может. В симфоническом оркестре она - скрипка. И такая музыка у них в жизни сложилась - у скрипки и барабана - что оборвать ее невозможно…</P> <P>И вот живет он себе, живет, удар палочки - и день долой, удар - и еще день отлетел - а из головы все волжские колокола не выходят… </P> <P>Еще когда он в Гнесинке учился, один батюшка, отец Андрей, позволил ему подняться на колокольню Данилова монастыря. Тогда колоколов в Москве, как и везде в России, оставалось совсем немного. Там - был. Отец Андрей, худой и строгий - лицо - как будто бы с картины Эль Греко - сказал тогда: «Что ж, интерес есть - это хорошо. Пойдем». </P> <P>Дверь на лестницу колокольни была маленькая, с квадратным окошечком. Находилась она в стене ворот, со стороны монастырского двора. Сразу же за дверью - ступенька вниз, потом длинная деревянная лестница, уходящая вверх, над ней маленькая площадка, поворот и другой марш такой же лестницы. Они поднялись по узким крутым каменным ступеням, вырубленным прямо в стене. Через оконце было видно внизу крышу трехэтажного монастырского корпуса, пристроенного к колокольне. Лестница вывела на чердак надвратного храма Симеона Столпника. Пахло пылью, было душно от железной кровли. Снова лестница, уже деревянная, и вот они на колокольне. Воздух здесь был чистый-чистый, какого внизу, в городе не бывает. Как высоко и как раздольно! Дух захватывало от простора. Москва была видна как на ладони. Вдалеке, за южной стеной монастыря, торчала водонапорная башня какой-то фабрики, а дальше блестела лента Москвы-реки. Далее на юг уходили дома, за ними виднелись стальные переплеты железнодорожного моста через Москву-реку, а там, до горизонта - поля, поля, и на самом горизонте - мягко окруженное садами село Коломенское. В дымке за Коломенским, несколько левее, еле-еле угадывалось Царицыно. На северной стороне возвышался Кремль, и Ивановская колокольня царила над ним. Левее господствовал над городом храм Христа Спасителя с его пятью золотыми главами, горевшими, как солнце. </P> <P>Огромный колокол - Благовест - уже давно молчал, поскольку не было ни звонаря для него, ни разрешения подать голос. Николай осторожно прикоснулся рукой к тугому телу колокола - тот казался заколдованным великаном из сказки. Николай всмотрелся: на колоколе были выгравированы цифра - 721 пуд, имя мастера-литейщика - то ли Ляпин, то ли Лапин, и год. Кажется, 1898-ой. </P> <P>- Вот один он и остался от разорения, - сказал с печалью отец Андрей и добавил. - Знаещь, как православные колокола в старину называли? Поющими иконами. И главное - что было? Чтобы в звоне праздник слышался… В старину вся Москва знала и восхищалась: вот этот колокол звонит в Кривоколенном, а этот - еще где-то… и шли туда слушать. Да и кто из русских людей, особенно из москвичей, не любил колокольный звон! </P> <P>О старой «колокольной» Москве отец Андрей знал столько, что как будто и жил в то время. А был колокольный звон главным украшением города. Звон никому не мешал, никого не раздражал. Когда москвич слышал во время работы начало благовеста, он крестился и с новой энергией продолжал заниматься своим делом. То же бывало и при звоне к заутрени. Даже если не идет человек в церковь, все равно разбудит его звон, откроет он глаза, перекрестится и скажет, зевая: "Звонят к заутрени", А потом повернется на другой бок и опять крепко заснет с миром в душе. Если же колокольный звон будил человека, которому предстояло какое-либо серьезное дело, он воспринимал это как Божие благословение, крестился, вставал, приводил себя в порядок и с радостью принимался за труды. Когда звоны сливались вместе, получалась ни с чем не сравнимая, дивная симфония хвалы Богу. Но особый звон был у Данилова монастыря. Да и не только звон. Дикция. Большие колокола других звонов тянули: "бом-бом", или "бам-бам", или "бум-бум" или "бэм - бэм", или "лям - лям", а в голосе большого даниловского колокола ясно слышалось само слово "звон". Так и получалось: "звон-он - звон, зво-он - звон, зво-он - звон".</P> <P>- Рассказывали, большой колокол звонил в ноту "до", полиелейный - в "ми", будничный - в "соль". Сочетания звуков получались очень красивые. Вот только Благовест и остался, - вздохнул отец Андрей. - Удивительный он. Старики рассказывали: даже когда звонить переставали, колокол все держал звук, долго держал… </P> <P>- Батюшка, а можно позвонить? - спросил Николай, осмелившись. </P> <P>Отец Андрей тоже прикоснулся ладонью к Благовесту. </P> <P>- Ох, ты какой скорый… Полвека он уже ни с кем не разговаривал. Может, и язык свой забыл. Да и ты его, поди, не знаешь. Разрешения нет у нас на этот разговор. И благословения нет, - отец Андрей поежился на ветру, посмотрел внимательно и строго на Николая. - Но разок ударить - в том греха не вижу… </P> <P>И вот медленно, с усилием Николай раскачивает веревку, будто с трудом открывает давно заржавевшую дверь… Целую вечность раскачивает. И, наконец, рождается звук, глухой, глубинный, таящий в себе неистраченную вековую силу… </P> <P>Этот звук долго потом мерещился ему - когда мотала его судьба по разным городам и оркестрам, когда спорил и пел с друзьями в прокуренной пивной, когда сидели с Мариной, обнявшись, на диване, и смотрели какой-нибудь старый добрый фильм… Когда вспоминал об отце - перед уходом в военкомат тот потрепал вихрастую Колину голову и исчез навсегда, о матери, которая тоже вскоре исчезла, и о детдоме, который тянулся в его жизни бесконечно долго…</P> <P>И, может быть, в ту же секунду, когда родился тот глухой и потаенный звук, родилась и мечта: когда-нибудь он станет звонарем. Жизнь текла своим чередом, обычная, глухая, но на дне души позвякивали колокольчики: когда-нибудь он станет звонарем. </P> <P>***</P> <P>Потонувшие колокола все не давали Васильеву покоя. Почему-то хотелось верить в ту легенду. Как-то за пивным столиком Васильев рассказал о колоколах, лежащих на волжском дне, знакомому аквалангисту.</P> <P>- Коля, - сказал аквалангист, - забудь. Если и правда есть там колокола, давно уж их илом затянуло.</P> <P>Аквалангист отпил полкружки «Жигулевского», вытер усы.</P> <P>- Но для такого дела, Коля, для тебя, Коля, - помогу. Не проблема.</P> <P>И они пожали друг другу руки.</P> <P>- Но нужен ориентир.</P> <P>- Что нужен?</P> <P>- Ориентир поиска. Хотя бы в полкилометра. Чтоб не иголку в стогу сена искать. </P> <P>На следующее утро, проснувшись, Васильев первым делом позвонил Ивану Демьянычу.</P> <P>- Коля, я же тебе говорил - это легенда. Кто рассказывал - уж нет тех на свете. Экий ты неугомонный…</P> <P>- И все-таки, Иван Демьяныч, кто бы мог назвать точнее место, где утонула баржа?</P> <P>- Ну, не знаю. Хотя, может быть, Сергей Сергеич? Он в то время в «конторе» работал. У меня где-то телефон его даже есть… Вот, записывай…</P> <P>***</P> <P>Седовласый и породистый Сергей Сергеич принял Васильева с профессиональной подозрительностью.</P> <P>- А вам это для каких целей нужно? - спросил, строго глядя поверх очков прямо в глаза Васильеву.</P> <P>- Да вот хотел бы найти затонувшие колокола, создать ансамбль…</P> <P>- Зачем? Впрочем, это ваше дело.</P> <P>Сергей Сергеич потянулся за трубкой, выкрошил туда махорку из сигареты, чиркнул спичкой, зачмокал… Выдержав паузу, сказал:</P> <P>- Никаких колоколов не было.</P> <P>- Как не было? А баржа?</P> <P>- Баржа была.</P> <P>- И утонула?</P> <P>- Утонула. - Сергей Сергеич улыбнулся своим воспоминаниям. - И как же красиво она тонула… Великолепно…- Сергей Сергеич мечтательно выпустил изо рта колечко дыма.</P> <P>- Так что же везла-то?</P> <P>- Что-что… Контру…</P> <P>Васильев поперхнулся.</P> <P>Помолчали.</P> <P>- Ладно, отец, прощай.</P> <P>Васильев встал и вышел.</P> <P> </P> <P>х х х</P> <P>Весь день в душе была хмурость. А вечером - репетиция. И там что-то не заладилось. Каждый музыкант был сам по себе. И похожий на поседевшего пуделя дирижер Щетинкин был тоже сам по себе. Хотя ему, наверное, представлялось, что все музыканты были при нем, в его власти, и подчинялись малейшему капризу его дирижерской палочки, которая, как обычно, летала сегодня, словно сумасшедшая. А Щетинкин, как обычно, с упоением тряс седыми кудрями. </P> <P>Надо сказать, что почти все музыканты втихомолку посмеивались над Щетинкиным. Поскольку его сумасшедшая энергия и его звания, по их мнению, никак не соответствовали его таланту. И давно уже музыкальная гармония создавалась в оркестре стихийно. На репетиции музыканты порою пререкались с дирижером, но вступать в открытый конфликт не решались: все-таки Щетинкин с его связями и репутацией вип-персоны обеспечивал поддержку спонсоров и зарубежные гастроли…</P> <P>- Стоп, стоп! - закричал Щетинкин и ткнул палочкой в сторону Васильева.</P> <P>- Вы вступили не вовремя!</P> <P>- Как не вовремя, Михаил Петрович? Вот же партитура…</P> <P>- К черту партитуру! Я вам говорю, что вы опоздали… Еще раз!</P> <P>Васильев, скрепя сердце, смирился, и, когда музыканты заиграли снова, вступил со своим барабаном чуть раньше, без паузы, которая казалась ему необходимой.</P> <P>Смириться-то он смирился, но в душе произошел сдвиг. Он вдруг ясно понял, что не может начать свое дело звонаря, продолжая играть в оркестре. Уж лучше джаз лабать в ресторанах. Нужно было выбирать. Хотя чего тут выбирать, выбор ясен. Вот только Марина… Поймет ли? </P> <P>***</P> <P>Марина на удивление легко восприняла решение Васильева уйти из оркестра. </P> <P>- Ну и правильно, Коля. Не такие уж тут большие деньги, чтобы за место держаться. Джаз прокормит. Честно говоря, и у меня этот Щетинкин в печенке сидит… Но, смотри, Коля, запьешь - уйду на хрен…</P> <P>- Ну что ты, Марина, куда же я без тебя…</P> <P>- Вот-вот. А там, глядишь, и колокола соберем, и меня обучишь этому делу…</P> <P>- Да, конечно, обучу, Маринушка! Ты у меня податливая… - засмеялся обрадованный Васильев.</P> <P>Друзья из оркестра Васильева не одобрили: чудак-человек, до пенсии восемь лет, не мальчик, а уходит с хорошего места неизвестно ради чего. Да и Бог с ними, с друзьями… Колокола не давали покоя. А чего терять? Вперед. И появилась в его жизни решимость и энергия, не виданные раньше. Во-первых, ансамбль. Он практически уже есть. Он сам, Марина и Саша Никитин. С Сашей они подружились в ресторанной джаз-банде – так они называли свой коллектив. Саша был музыкант на все руки - и гитарист, и ударник, и аранжировщик…Молод и открыт всему новому. Попробовать себя еще и звонарем? Здорово. Уж и название придумали - «Волжские звоны». </P> <P>***</P> <P>В библиотеках Васильев прочитал все, что только было возможно, о колоколах.<I> </I>Изучал книги Оловянишникова, Рыбакова, наставления знаменитого звонаря Смагина. Удивительный был человек. Николай так почувствовал его, что ему и самому казалось, что он когда-то знал его и слышал его звоны. Хоть и жил Смагин давным-давно. </P> <P>На колокольне Смагин чувствовал себя хозяином. Он восходил по лестницам, как на трон. И там, на колокольне, никогда не боялся ни холода, ни пронизывающего ветра, ни дождей. И ему казалось, что в ту минуту он ближе других людей к небу, то ясному, лазурному, то пасмурному, то ночному, когда над ним сияли звезды и висел Млечный путь, который сибиряки называли гусиной дорогой - была примета, что вереницы гусей при отлете осенью летят ночью именно туда, по направлению к Млечному пути… </P> <P>На колокольне он никогда не позволял курить - ни себе, ни другим. А перед тем, как начинал звонить, в любую погоду снимал шапку и крестился. Сделав удар в колокол, все еще стоял с открытой головой и после второго - тоже. Он избегал однообразия в звоне. Не дай Бог, народ скажет, что «звонарь песню </P> <P>играет». И поэтому соединял различные звоны в один сборный. И импровизирует, творит во время игры. Иногда звонит, звонит, и сам не понимает, как выскакивает новая фигура. К звонам Смагин прибавлял вступления, «затравку». Редкие удары языка в самый маленький колокол предуведомляли начало звона. А в середине его иногда возникали переборы – довольно скорые удары по одному разу во все колокола по порядку от самого маленького и до самого большого…Пословицу «Отзвонил - и с колокольни долой» он считал непутевою и боролся с нею по мере сил. Колокольный звон был для него настоящим искусством. И колокола под его руками пели, рассказывали очевидцы.</P> <P>«Вот именно - искусство», - думал Николай.</P> <P>Особенно понравилась ему легенда о том, как появился колокол. Однажды святой Павлин Милостивый, епископ Ноланский, утомившись, прилег на цветущем лугу, но вскоре его разбудил мелодичный звон полевых колокольчиков, которые несли в руках ангелы. Это и вдохновило святителя применить уже существующий сигнальный инструмент, по форме напоминавший цветок колокольчика, в церковном богослужении<I>. </I></P> <P>Издавна колоколам в России давали собственные имена, воспринимая их как живые существа, наделенные душой. Рождение колокола напоминало появление на свет ребенка. Даже иногда купали с мочалкой, как купают детей. </P> <P>Вот только крюковых записей той музыки, что звонили на старых колокольнях, нигде он не обнаружил - ни в библиотеках, ни в архивах. Только каноны. Три мерных удара перед последующими - оповещают начало службы. Пасхальные звоны идут на три четверти. А вот как именно раньше звонили на Руси колокола, оказалось, никто не знает точно.</P> <P>«А может быть, Валерий Лоханский знает? - подумал как-то Васильев. - Уж он-то - самый лучший на Руси звонарь. Кому знать, как не ему?» </P> <P>*** </P> <P>Поехал в Питер, к Лоханскому. Был тот звонарем на колокольне Петропавловской крепости. Когда почти по всей России колокола молчали, Лоханский, как пчелка, собирал лучшие звоны там, где их голос все же еще был слышен - в Троице-Сергиевой Лавре, в Новодевичьем монастыре, в Александро-Невской Лавре.</P> <P>На колокольню поднимались вместе. Они были даже чем-то похожи. Маленькие, бородатые, несуетливые. Они уже успели о многом переговорить и подружиться. А чтобы закрепить дружбу, захватили с собой шкалик с армянским коньяком. Каждый марш на лестнице был для них словно привал для альпинистов. </P> <P>- Ну, за наше искусство, - сказал на одном из «привалов» Лоханский. - Выпили по «наперстку», закусили сыром с хлебом. - Что я тебе хочу сказать, Коля. Дело ты благое задумал. Джаз играл?</P> <P>- Играл и продолжаю. В ресторанах приходится подрабатывать.</P> <P>- Ну, раз играл, значит, и колокольная музыка будет тебе под силу. Тут ведь тоже импровизация. Главное, чтобы настрой был добрый, хороший. Будет плохое настроение - не играй - испортишь себя и музыку.</P> <P>- Слышал, что у тебя есть какие-то свои приемы…Секреты, свои, что ли… Правда это?</P> <P>- Да какие секреты… Езжай по России - по монастырям да храмам, где звонят, прислушивайся, присматривайся, не отметай сразу ничего - вот и у тебя будут свои секреты. Я так скажу: даже у самого плохонького звонаря есть что-то такое, что можно было бы перенять, какой-нибудь игровой прием, который может войти в приличную колокольную партитуру… А потом - не ленись, доводи до совершенства рисунки… Вот тебе и весь секрет… </P> <P>- Учеников-то у тебя много, я слышал…</P> <P>- Много… Да ведь сейчас все торопятся. Быстрей-быстрей. Да знаешь, любого можно обучить за неделю. Была бы душа у человека. Я даю основы, навыки, а потом уж - будь добр - сам образовывайся. А знаешь, как в старину подбирали учеников звонарей?</P> <P>- Как?</P> <P>- Вот сейчас Пасхальная неделя идет. А раньше на Пасху на колокольню любой желающий мог подняться. И позвонить…</P> <P>- Это-то я знаю…</P> <P>- Так вот, звонарь храма к ним приглядывался. И говорил тому, у кого получалось лучше: «Приходи-ка на колокольню, научу тебя звонить». Бывают такие, которым трех дней достаточно. Как взять веревку? Ага, так? Оказывается, все просто. Да, просто. Как настроить инструмент? Как извлечь звук? Как построить композицию - как начать звон, как закончить? Все остальное можно изучить… </P> <P>Они поднялись на колокольню, и у Васильева перехватило дыхание - и от простора, открывшегося взору, и от того богатства, что увидел он на колокольне. Не менее полутора десятка колоколов поблескивали на солнце. </P> <P>В северной половине колокольни размещался пятитонный красавец Благовест. Он висел на дубовой балке, положенной на стальную конструкцию - станину. </P> <P>- Это все девятнадцатый век. Все-таки лучшие колокола - старинные. Сейчас тоже стали лить, но такого звука нет.</P> <P>- А почему, как думаешь?</P> <P>- Кто знает…Казалось бы, секрет литья известен - 20 процентов олова, 80 процентов меди. Бери да повторяй… Но столько тут нюансов, столько тонкостей… Не знаю, это как ребенок рождается… Каждый колокол отливался индивидуально, не было повторений. Тут важна была интуиция. Маленькие хитрости и секреты, от которых колокола приобретали индивидуальность. И секреты эти мастера держали в тайне. С ними секреты и ушли<I>. </I></P> <P>Лоханский погладил Благовест, похлопал по его изящному металлическому телу, как жокей похлопывает по холке любимой лошади…</P> <P>- Знаешь, - сказал он, - на Руси считалось, что у каждого колокола есть характер, норов. Иные колокола за этот самый норов жестоко наказывали - высылали в Сибирь, вырывали «язык», секли. Я знаю, что один из таких высеченных колоколов, имея абсолютную сохранность, навеки замолчал. Обиделся. Хотя чего их сечь – надо было звонарей наказывать… Кстати, по поводу наказаний. В советское время, ты же знаешь, власть пыталась приспособить колокола, оставшиеся в живых, под себя. На Спасской башне появились механические колокола. А здесь в Питере, власти решили, что колокола должны играть «Интернационал».</P> <P>- И что, научили?</P> <P>- Не, не поддались они. Даже механические колокола сопротивлялись. Хотя несколько профессоров пытались наладить их – ничего не вышло. Взяли профессоров, да и расстреляли. А колоколам-то как доставалось… Вот у меня Полиелейный – посмотри-ка повнимательней.</P> <P>Николай осмотрел колокол – в нем была выбоина – видимо, от пули.</P> <P>- Кто же его?</P> <P>- А кто знает… Времена суровые прошли… А, между тем, звучит прекрасно, несмотря на брешь…Что-то они знали, старые мастера… А может быть, дело тут еще и времени? Бывает, с утра звонишь - звук у колокола сжатый, как у человека спросонья. Вот так и сразу после отливки - чувствуется напряжение в металле. Потом-то колокол постепенно раззванивается. И чем дольше живет - тем лучше звучит… Может быть, старинные колокола так хорошо и звонят, что они как старое вино. Или выдержанный коньяк, - улыбнулся Лоханский.</P> <P>А потом лицо его стало серьезным, звонарь стал пробовать звоны небольших колоколов. Не всех, а трех, одного за другим. Чуть-чуть ударит - слушает звук и что-то бормочет себе под нос. А потом перекрестился и взял в руки веревки от всех этих трех небольших колоколов и от Благовеста, как извозчик берет вожжи.</P> <P>- Ну, с Богом… </P> <P>И начался зазвон. Благовест задавал ритм, а звуки маленьких колоколов, как птицы, радостно носились вокруг колокольни, то и дело взмывая ввысь. А тут - откуда ни возьмись - стая голубей. Будто прилетела она специально на эту радость колокольную и гоняет теперь наперегонки со стаей небесных звуков. Посредине трезвона Лоханский внезапно убрал голос зазвончиков и оставил на фоне басовитого большого колокола соло одного колокольчика, и тот стал нежно вплетать свою мелодию в Благовест. </P> <P>А потом опять вернулись другие колокола, их звуки стали снова кружиться в небе, а потом звон все убыстрялся, убыстрялся, и наконец, в едином радостном порыве звуки всех четырех колоколов слились. Последние мерные удары, и вот колокола замолчали, а воздух, казалось, все звенел…</P> <P>Николай молчал, не зная, что и сказать.</P> <P>- Вот так вот, - промолвил Лоханский и провел ладонью по лбу, на котором проступила испарина.</P> <P>- Знаешь, Валера, - сказал, наконец, Николай. - Я бы хотел, чтобы эту радость колокольную узнали многие. Не только прихожане. Хотел бы играть где-нибудь в клубе или театре. Или прямо на городской площади. И чтобы видели люди работу звонаря – не только слышали… Соберу колокола и буду играть с моей Маринкой. Вот трезвон ты сыграл, это же музыка небесная… Любого проймет…</P> <P>- Да, музыка, - ответил Лоханский. - Но музыка особая, хитрая. В обычной музыке все инструменты известны, и известны все ноты, которые они могут сыграть. А тут дело другое. Приходишь на колокольню и не знаешь, какой колокол какую ноту прозвонит. Надо сначала прослушать каждый, а потом хорошенько продумать, как же ты будешь трезвонить – подобрать, то есть, трезвон. И вот, когда все это продумаешь, тогда и иди. А тут опять загвоздка: поймут ли ту музыку? Трезвонить надо так, чтобы все тебя поняли, чтобы любого проняло. А это очень трудно. Знаешь, я и молитву сам придумал. Перед тем, как звонить, говорю: «Господи, даруй мне красоту трезвона! А имеющим уши слышать даруй, чтобы они услышали эту красоту!» Запомни, может пригодится…</P> <P>Четыре дня Николай обучался у Лоханского. На четвертый тот сказал:</P> <P>- Хватит. А остальное возьмешь сам трудом да наблюдательностью. А на счет передвижной звонницы - это мысль… Про молитву-то - не забывай…</P> <P>И улыбнулся.</P> <P>На посошок выпили «армянского». Напоследок Лоханский сказал: </P> <P>- Звонить долго и хорошо - просто невозможно. Колокольной музыки, как сладостей, должно быть немного, она должна быть «вкусной». Поэтому без передышки играй минут десять, не больше. Иначе энергия иссякнет, и не музыка будет, а одно потение… Ну, с Богом… Да про молитву мою помни…</P> <P>***</P> <P>Остатки «ресторанных» денег Васильев растратил на поездки по монастырям да храмам, где играли звонари. Марина, поворчала перед тем, как отпустить. Да сказала напоследок:</P> <P>- Ладно, Коля, езжай. Может, и вправду, к старости звонарями с тобой заделаемся да ансамбль создадим…</P> <P>Немало повидал Николай. Видел и слушал великий ростовский колокол «Лебедь». Настоящее чудо! Огромный, величиной с квартиру Васильева, колокол звучал величественно, и первый же его удар был слышен километров за сто. Он слушал ростовский звон, стоя около храма, в небольшом отдалении от звонницы… Слушал и смотрел в синее небо на золотые купола, клубящиеся облака, плывущие над ним, и чувствовал себя в ту минуту будто бы в центре звучащего пространства, где сферы тяжелых звуков переплетаются с подголосками и малиновым перезвоном малых колоколов, где все звуки многократно отражаются друг от друга, сливаясь и расходясь, заполняют все твое тело, кружат голову, отрывают от земного мира и в то же время благословляют его красоту…</P> <P>Васильев прислушивался и присматривался к самым разным звонарям - городским, сельским. Брал у них уроки, у каждого, по совету Лоханского, перенимая что-то.</P> <P>А более всего в памяти закрепилась встреча со стареньким монахом из архангельской глубинки, отцом Никодимом. </P> <P>Когда они поднялись на колокольню, Николай спросил:</P> <P>- Отец Никодим, что я должен делать?</P> <P>- Ты меня отцом не называй, я просто монах и при том очень грешный: куда ни плюнь, обязательно в мой грех попадешь. Это запомни и называй меня братом. А что до дела - будешь звонить в большой колокол. Перекрестишься, скажешь «Господи, благослови», встанешь вот сюда, возьмешься за веревку языка, раскачаешь его. Потом, с Божьей помощью, ударишь три раза с расстановкой, а потом звони на две стороны до конца трезвона. Сейчас давай слушать ясак. Как ясак зазвонит, так иди к большому колоколу и - с Богом, начинай.</P> <P>Брат Андрей подошел к южной арке и встал у перил, облокотясь на них. Николай сделал то же.</P> <P>- Ты разговаривай со мной громко: я плохо слышу, - сказал брат Никодим.</P> <P>- Наверно, оглохли от звонов? - спросил Николай.</P> <P>- И на «вы» меня не называй. Раз брат, значит никакой не «вы». А оглох я в детстве. Очень любил купаться. Перекупался, простудился и оглох…</P> <P>Николай увидел, что под большим колоколом в полу было сделано закрытое крышкой углубление. Это было место для звонаря. Сам колокол в тех местах, куда бил язык, блестел, словно его позолотили, а язык отполировался, как зеркало. Висел язык на стальном пальце, укрепленном на двух петлях, входивших в тело колокола с его внутренней верхней части. А место соприкосновения языка с пальцем было густо смазано чем-то черным. Может быть, поэтому язык качался легко и плавно, и для звона не требовалось большого усилия.</P> <P>Николай открыл крышку, вступил в углубление, стал ждать.</P> <P>Раздался звон ясака. Благословясь, как учил брат Никодим, Николай начал благовестить в большой колокол. Брат Никодим остался у перил и ждал выхода настоятеля из дома, что служило сигналом к трезвону. Парадная дверь настоятельского дома была видна отсюда, как на ладони. Владыка что-то задержался с выходом, и Николай с непривычки стал уже уставать, но - «назвался груздем - полезай в кузов» - приходилось терпеть и звонить. </P> <P>Вдруг брат Никодим опрометью бросился на площадку трезвона. </P> <P>Начался трезвон, он продолжался минут пять, пока владыка шел из дома в собор. Вслед за этим трезвоном полагалось ещё два трезвона, каждый примерно по минуте.</P> <P>От звона у Николая заложило уши. Он сильно устал, но виду не подавал. Все-таки брат Никодим это понял, и, соблюдая такт, прокричал: </P> <P>- Следующий звонить некому, так что уходить с колокольни - не стоит: не успеешь оглянуться, как уже опять надо звонить. Давай ждать следующего ясака. </P> <P>И они снова подошли к перилам. Позабыв о наказе звать его братом, Николай спросил:</P> <P>- Отец Никодим, это всегда закладывает от звона уши?</P> <P>- Всегда, но скоро проходит. Надо перед звоном затыкать их ватой, хотя это мало помогает. Лучше, когда звонишь, открывай рот: скорее пройдет. </P> <P>Помолчав, сказал:</P> <P>- «Отче наш» знаешь, поди? А кто там назван отцом? Бог. Вот кто у нас общий Отец, а мы все братья. А ты меня, грешного и недостойного, опять называешь отцом, - и в глазах брата Никодима блеснули слезы…</P> <P>Вскоре опять зазвонил ясак, и звонари заторопились к своим местам для трезвона. Уже искушенный к тому времени в колокольном звоне, Николай видел, что в трезвоне брат Никодим не был особенно искусен. Всей локтевой частью левой руки он нажимал на несколько колокольных цепей одновременно, без всякого разбора, правой же рукой подергивал веревки четырех зазвончиков. И трезвон у него получался какой-то однообразный, без игры: «тилим-дам, тилим-дам, тилим-дам». Брат Никодим и сам хорошо знал этот свой недостаток и сетовал: с радостью передал бы свое ремесло в другие руки, да некому пока. </P> <P>И вот - поди ж ты: от многих звонарей Николай научился большему, а в памяти остался брат Никодим…</P> <P>***</P> <P>А еще запомнилась встреча в школе звонарей Ивана Денисова в одном из северных сел. Кряжистый, диковатого вида мужик, внешностью напоминавший Григория Распутина, он не имел не только специального образования, но даже не обладал ни музыкальным слухом, ни чувством ритма, но при этом умудрился создать яркую школу колокольного звона. Каким образом он сам звонил и учил других – Бог его знает. В основе его «школы» была импровизация и умение слушать звучание колокола. В «школе» Денисова не было ни учебного плана, ни методики. Да и вообще самой школы, как организации, не было. Обучение велось как в старину – учитель просто общался с учеником и играл. Практических советов он не давал, но играл много и замечательно, а ученик стоял рядом и слушал. Праздное любопытство к колокольному звону Денисов отсекал. В первый месяц основным занятием учеников была уборка снега с колокольни и очистка территории вокруг. Это лишь усиливало желание ученика поскорее дотронуться до колокола, но приходилось терпеть и смирять себя. После долгих упражнений с лопатой ученику разрешалось тихонько подзванивать - сначала в один колокол, затем в два, и только к концу первого года обучения доверялось вся подвеска. </P> <P>Целый год наравне с другими учениками – юнцами, Васильев обучаться, конечно, не стал – сколько осталось их, лет, в его жизни? Но и от этого звонаря узнал немало полезного. Главным образом – как лучше хранить колокола. Так, в мороз, говорил Денисов, следует играть на них в щадящем режиме - при температуре ниже 15 градусов колокольная бронза становится хрупкой. Многое он знал, сельский самородок. Однажды, рассказал кто-то из учеников, к Денисову из города специально приехала дама, по профессии музыкальный редактор. Придя к нему, сказала: «Вы меня, конечно, извините, но какой же вы музыкант без образования? Да еще и других учите… Нужно хотя бы нотный стан выучить…» А Иван посмотрел на нее с неподдельным детским удивлением и ответил с искренней любовью к звуку «о»: «Да зачем, милая? У вас-то, в вашем стане - семь нот, а у меня - четыресто!» Может, и было в нем желание эпатировать ученых и образованных дам. Может, и подучиться не мешало бы. Но ведь звон-то был, да какой! Удивительно. </P> <P>***</P> <P>Осталась в памяти и встреча с молодым краснощеким реставратором из Нижнего, звали его Михаилом. Колокольные звоны были тоже его давней любовью. Но звоны не церковных колоколов, а поддужных, валдайских. </P> <P>После того, как они хорошо посидели в гостях у Михаила, приняв грамм по двести, хозяин встал: «Ну, а теперь, Николай, пошли смотреть мое сокровище». Они прошли в маленькую мастерскую, забитую старинными вещами - патефонами, телефонными аппаратами начала двадцатого века, телевизорами с линзами, деревянными и фарфоровыми статуэтками, расписными матрешками, начищенными сверкающими самоварами и еще Бог знает чем. Михаил достал откуда-то из закромов деревянный ящик с ручкой, по краям ящика - вырезанные деревянные церквушки. Открыл ящик – и там настоящее богатство. Три десятка расписных поддужных колокольчиков, прикрепленных к резной деревянной дуге. «Сколько же им?» - спросил Николай. Младшему оказалось сто лет, а старшему - все двести.</P> <P>Первый колокольчик достался коллекционеру от дяди. Когда вместе с другими мальчишками он разбирал пристрой дядькиного дома, шедшего на слом, обнаружили там дугу от конской упряжи, а на ней - два поддужных колокольчика. Позвонили – красота! Западают звуки в душу, наполняют ее радостью весенней. В армии служил Михаил - все те валдайские звуки в ушах звенели, и все прочие не могли их пересилить. А, вернувшись домой, решил, что будет собирать колокольчики. Собирал не все подряд, а те, что годятся для настройки карильона. Специально для этого приглашал настройщиков. Так и подобралась коллекция: что-то покупал на рынках, а другие колокольчики находил во время поездок по селам. </P> <P>- Однажды мне очень повезло, - вспоминал Михаил. – По объявлению я нашел семь колокольчиков, подобранных по нотам. Прежнему хозяину они достались от православного батюшки.</P> <P>- Вот слушай…</P> <P>Михаил взял деревянный молоточек и осторожно звякнул по подвешенным колокольчикам. И маленькая мастерская наполнилась магическим звучанием… Казалось, – каким-то знакомым, родным…</P> <P>«Вечерний звон, вечерний звон, как много дум наводит он…»</P> <P>- Как мысли дурные появятся – заиграю, и сразу как-то мягче стану. А знаешь, как они появились, валдайские-то?</P> <P>- Расскажи.</P> <P>- Есть легенда. Когда Иван III присоединил к Московскому княжеству Новгород, то приказал снять городской вечевой колокол и доставить его в столицу. Когда повозка проезжала по валдайским кручам, колокол скатился и разбился на мелкие кусочки. А мужики окрестные собрали осколки и стали из них отливать поддужные колокольчики. Да такими голосистыми они оказались, что слава разнеслась о них по всей Европе. Многие тамошние литейщики пытались подделать те колокольчики – да все не то получалось. Поскольку колокольчик – это исконно русский инструмент, и в нем душа народа таится…</P> <P>Не стал тогда спорить Михаил. Но только не поклонник он карильона. Конечно, карильон – что пианино. На нем можно и Баха сыграть. Да только не наше это. </P> <P>Он вспомнил разговор с Лоханским о разнице звучания православных и католических колоколов. «Один католический колокол, - сказал звонарь, - дает одну ноту. Поэтому из них и делают карильоны. Скорее всего, изобретателями карильонов были голландцы. Играют они на колоколах кулаками, ногами. Сам это видел. Их колокольный звон - песенки пустые. Несколько колоколов - несколько нот. А православный дает два тона, и меж ними - сотня обертонов. И зависят они от множества условий - например, от силы удара или от погоды. Поэтому православный колокол - единственный инструмент, который сам пишет музыку. Ведь закрепляется-то он намертво, и звонит только язык… («Слово-то какое – язык!», - восхитился Николай, как будто узнал его впервые.) А католический колокол для громкости звучания раскачивается весь. И он раскачивается, и язык раскачивается. Они звонят мелодии, а мы звоним только ритмы. Мелодию православный колокол создает сам. Причем каждый раз получается разная мелодия… Ни один инструмент такого не может...» </P> <P>И подумал Николай: хоть и красиво звучат мелодии колокольчиков, а все же в них что-то механическое, надуманное. Это как звуки курантов или музыкальной табакерки… А православный звон - это как лихая пляска, прорывающаяся сквозь мощный гул вечности. Это щебетание птиц… Это отклик наш слабый на божественный зов…</P> <P>«А все же - каков молодец Михаил – экую коллекцию собрал… Так может, и мой шанс еще не улетучился?..»</P> <P>***</P> <P>Все лето звонил Николай по разным монастырям и храмам. И хоть вымотался физически - руки страдали от тросов и веревок, уши – от постоянного звона, все тело - от долго стояния на одной ноге, другой нужно было то и дело нажимать на педаль, и хоть устал до невозможности от долгих дорог, домой вернулся окрыленным.</P> <P>Теперь дело за колоколами. </P> <P>Саша Никитин взял отпуск, с ним - еще несколько ребят. Так что подобралась целая колокольная команда из семи человек. А главный – Николай Васильев. </P> <P>Звонари обратились через газеты, по областному радио и телевидению с просьбой к людям - помочь в поиске. Специально для колоколов один умелец из колокольной команды, Сергей Свиридов, переделал свою бортовую «Газель», соорудил удлиненную базу. Простились музыканты на время со своими женами и подругами и стали разъезжать на «Газели» по области - искать старинные колокола, которые чудом пережили эпоху уничтожения православных святынь. </P> <P>Время от времени Васильеву звонили. Первой позвонила женщина с городской окраины: «Приезжайте, у нас в гараже стоит колокол. Не знаю уж, сколько лет…Зять машину купил – поставить некуда. Заберите, ради Бога…» Приехали, подняли, ударили тихонько – неважно звучит колокол. Но женщине подсобили - вытащили его, поставили рядом в овражке - этаким памятником потерянному звону…</P> <P>А потом пошла светлая полоса. Разыскивали колокола в самых невероятных местах – в сараях, на помойках, старых пристанях, где они висели вместо рынд. Было дело, один колокол обменяли на ящик водки. Помогло командование воинских частей - и там, оказалось, хранились колокола. Еще один колокол, сохранившийся после разрушения кафедрального собора, звонарям подарил театр оперы и балета. Не хватало долго главного колокола – Благовеста. Но и его нашли, в конце концов, на одном из военных заводов. Как он попал туда - трудно сказать. Но, как узнали звонари, раньше прямо на заводской территории стояла церковь. </P> <P>Удивительным оказался Благовестник. Назвали его музыканты промеж себя - колокол Матушки-Земли. Восхищал он неповторимой дикцией, редкостным сочетанием бархатистых низких тонов и ярких, высоких обертонов.</P> <P>Вот так и собрали передвижную колокольню - все восемь колоколов. Имена дали по названиям местностей, где их нашли - Красноярский, Безенчукский, Алексеевский…</P> <P>В колокольной команде оказался неплохой инженер – Семен Шацкий. По его чертежам разработали и соорудили специальную установку для колоколов. В кузове установили жесткий металлический каркас, который и стал основой для звонницы. А сама звонница состояла из этого каркаса, золоченого купола, выдвигавшегося при помощи подъемного механизма, и колоколов, которые подвешивались на перекладинах каркаса. Когда музыканты были в дороге, языки из колоколов вынимали и фиксировали при помощи специальных приспособлений.</P> <P>Перед тем, как начать выступать, музыканты недели две репетировали. Благо, что заводской клуб дал такую возможность.</P> <P>Очень кстати в этой колокольной команде оказалась Марина. Она быстро, за неделю, освоила искусство звонаря и уставала от звона не раньше мужчин. В ансамбле она была ведомой, улавливая своим абсолютным музыкальным слухом, куда ведет импровизация Николаевых зазвонных колоколов и ладно встраиваясь в общую гармонию. </P> <P>Саша тоже трезвонил очень хорошо. Но его звук отличался от трезвона Николая. У того трезвон звал ввысь, и сам возносился, как кадильный дым, к небу. Трезвон же Саши как будто стлался по земле, звал куда-то вперед, он был широким, полнокровным и «коренастым», как сам Саша. Он вселял радость, но это скорее была радость земли, чем небесная. Однажды Саша затрезвонил совсем уж как-то необычно. В этом звоне слышалась какая-то мелодия – очень знакомая, да не «поймаешь» сразу – какая. После трезвона Саша весело спросил: </P> <P>- Ну, как, дядя Коля? Понравилась колокольная «Коробочка?» </P> <P>- «Коробочка» - это хорошо, конечно. Но знаешь, Саша, больше не надо.</P> <P>Николай улыбнулся. В душе он подивился Сашиному мастерству. Да только это мастерство на показ. Не дело это звонаря. </P> <P>- А я все думал – как подобрать «Коробочку» на колоколах, две недели голову ломал. И получилось! Дядя Коля, получилось!</P> <P>«Коробочку» на колоколах Саша больше не играл, Да, видно, это и не нужно ему было больше. Главное, что хотя бы раз получилось! </P> <P>Марина довольно быстро сшила для звонарей костюмы. У Николая их было три – строгий черный, похожий на монашескую одежду, зимний светлый, который подпоясывался широким и длинным красным поясом и элегантный выходной черный костюм, который венчала бархатная бабочка – в этом костюме Васильев выглядел этаким франтом – хоть на красную дорожку Каннского фестиваля выходи.</P> <P>***</P> <P>На набережной и в городских сквериках ансамбль стал играть волжские звоны - плавные, напевные. Были тут и размеренные «Самарские куранты», и пасхальные звоны - вальсовые, на три четверти, и праздничные - льющий в сердце радость и просветление, играли рождественский, встречный, красный звоны. </P> <P>Публика принимала необычных музыкантов в черном по-разному. Одни ворчали: чего звоните? Из-за вас музыку не слышно (имея в виду грохот, доносившийся из динамиков на набережной)… И чего в черное обрядились, здесь вам не монастырь… Но чаще встречали по-доброму. У многих были слезы на глазах. А бабушки и не скрывали слез, сморкались в платочки. А детишки порою приплясывали в такт звонам. </P> <P>Звонари играли понемногу, как советовал Лоханский – минут по десять. Потом Васильев рассказывал, что знал, об искусстве колокольного звона. А иногда давал желающим попробовать колокольный звон. Особенно это нравилось детишкам. «Ух. как здорово, - щебетали они. – Дядя, а можно еще?». </P> <P>Как-то после концерта одна худенькая женщина подошла, покланялась молча и сказала: «Спасибо вам. Кажется мне, что вы всю Волгу показали свои звоном». </P> <P>Однажды выступали они на набережной. Звонят - рядом - ваза для пожертвований, чтобы хоть немного возместить расходы на бензин и буклеты. А неподалеку - группа «кожаных курток», человек шесть. Слушали-слушали «кожаные мальчики», а потом подошли и, ни слова не говоря, положили в вазу несколько бумажек. Посмотрели потом музыканты – оказалась там такая сумма, которую и за пять выступлений не заработаешь. Проняло, видно…</P> <P>***</P> <P>А по вечерам Васильев надевал свой обычный костюм – джинсы, белую рубашку с расстегивающимся воротом, начищал до блеска лаковые ботинки и шел в ресторан «Волга», где выступала «джаз-банда». Саша там играл на бас-гитаре, а Николай – на ударных. Когда бывал в настроении – «заводился», и на лбу его выступала испарина, и его палочки, весело скачущие по барабанам и медным тарелкам, выдавали такие огненные африканские ритмы, что многие посетители, забыв о еде, открывали рты, слушая, что вытворяет этот маленький бородатый человек…</P> <P>Но однажды директор ресторана переехал в другой город, а его преемник решил, что живая музыка – это ненужный «выпендреж», приобрел, как все, «навороченный» музыкальный центр и мощные динамики, которые обильно кормили посетителей «Волги» разной «попсятиной» - так Николай называл модную музыку, доносившуюся из всех FM-диапазонов. А джазмены оказались в «Волге» не у дел.</P> <P>***</P> <P>В семейном бюджете появилась брешь. К счастью, у Марины обнаружились недюжинные организационные способности. Она умела договариваться с нужными людьми - организаторами разных корпоративных вечеров, спонсорами, с руководителями туристических компаний, и «Волжские звоны» стали потихоньку входить в моду. Звонари встречали красным звоном гостей различных фестивалей и иностранных туристов, их звоны даже прозвучали в нашумевшем оперном спектакле об Иване Грозном. </P> <P>Марина сумела и с Дворцом молодоженов договориться – колокола теперь стояли там. По субботам иногда звонари играли свадьбам, встречая их во Дворце молодоженов. Сюда же, во Дворец, к Васильеву приходили обучаться ученики – Витя, Костя и Славик. И они, как и он в свое время, пытались докопаться: в чем же тайна колокольного звона. Но тайна на то и тайна, что в руки не дается. А вот почувствовать ее – это да. И Николай рассказывал все, что знал. Рассказывал и о том, что музыковеды называют феноменом основного тона, который придает колоколу необыкновенное звучание. Если колокол условно разделить на кольца разного диаметра, то их будет довольно много, и каждое из этих «колец» имеет свой тон. Играет звонарь – и эти тона «играют» между собой, перекликаются. Колокол выдает всю звуковую палитру, а наш слух пытается мучительно «навести резкость», ищет преобладающую ноту. Ни один прибор не может ее точно зафиксировать. Мозг слушателя сам «достраивает» эту ноту из множества ближайших тонов. Он «фантазирует» эту ноту. И получается, что музыка-то не только от колокола идет, но и из души тех, кто слушает.</P> <P>Со своим ансамблем Васильев немало поездил по стране. Случилось ему быть в Англии на фестивале русского искусства. И там англичане, зная его мастерство, попросили помочь поставить колокола на высокую башню. После того, как были построены деревянные леса и колокола с великой осторожностью были подняты при помощи ручных лебёдок, их закрепили в соответствии с указаниями Васильева. Но англичане долго никак не могли взять в толк: почему нельзя управлять колоколами из закрытого тёплого помещения этажом ниже с помощью электрического пульта, почему цепи и верёвки нельзя заменить стальными тросами, а колокольные языки - ударниками. Николай с помощью переводчика пытался объяснить, что звонарь должен «чувствовать» колокола и находиться среди них в любую погоду. Но, когда он занялся настройкой колоколов традиционным русским способом, используя большой колокол как камертон, а у остальных подпиливая и подрубая зубилом края, то об этом сообщили местному настоятелю, и тот запретил «портить колокола». </P> <P>***</P> <P>Всем, кому нужно, в области было известно, что о колоколах Васильев знает почти все. И что лучше его никто не подберет колокола для храма. Ставили колокольни на новые церкви - обращались к нему, к Васильеву. А он и рад был. Как православию без колокольного звона? Все равно, что трамваю без звонка. Со своими ребятами из колокольной команды ездил на Воронежский завод, подбирал колокола. </P> <P>А когда их везли к церкви на «Газели» - ехали порою со скоростью больного пешего - три километра в час - боялись, что крепеж не выдержит. Хоть и велики колокола, да капризны: не любят переездов.</P> <P>«Поставить» колокола на звоннице или колокольне – особое искусство. Играть звонарю на неправильно «поставленных» колоколах – все равно, что человеку всю жизнь носить тесную обувь, морщась от боли в мозолях.</P> <P>И здесь Николаю помогли «уроки» звонаря-самородка Смагина, про которого он много читал. Тот хорошо понимал: как бы замечательно ни звонил звонарь в верхней палате - ярусе, а если большой колокол, висящий внизу, не соблюдает такта, то он портит хороший звон. Для устранения этого недостатка, чтобы такт звона был одновременным, Смагин придумал хитрое приспособление: сбоку большого колокола он устраивает вилку-пружину, и когда звонарь раскачивал язык и ударял, то шейка языка ниже края колокола ложилась в эту вилку-пружину. А верхние звонари на эти знаки смотрели, как певчие на регента. Вот и получался звон законченным, гармоничным. А чтобы иметь полную возможность применять свое искусство, Смагин пользовался системой особого балансирования колоколов, подвязывая к их языкам веревки, чтобы один звонарь мог свободно управлять несколькими колоколами. Чем целесообразнее подвязаны колокола, тем лучше звонит звонарь. Вот некоторые хитрости этой балансировки и перенял Николай. </P> <P>Подбирал и ставил колокола Васильев и на храме Георгия Победоносца, используя большой колокол как камертон. Он вместе с полиелейным и воскресным располагался в центре площадки. А колокола подзвонного ряда и зазвонные, мелкие, звонарь разместил в арках. Рядом с зазвонными колоколами был сооружен помост, стоя на котором звонарь-трезвонщик правой рукой мог бы звонить трелью, а левой сжимал бы особые клавиши - цепочки, которыми на звонарский столбик подводились языки от подзвонных, средних колоколов. А под ногой звонаря – две педали, которые приводили в действие полиелейный и воскресный колокола. Помощник же главного звонаря -трезвонщика - звонил в Благовест… </P> <P>Вид с площадки на колокольне – такой, что дух захватывает. Великий радостный простор, и Волга видна далеко-далеко…Но тесновато оказалось на площадке. Долго Васильев кумекал, как колокола лучше распределить, как натяжки сделать. Устраивал колокольню под свою руку. </P> <P>А потом так случилось, что по благословению епископа и звонарем в храме он стал. А помощник - конечно, Саша. </P> <P>***</P> <P>Церковный день начинался с Вечерни. В субботу вечером, звонари, взявблагословение у настоятеля, совершали благовест. «Ну, Саша, давай, - говорил Васильев. – С Богом!» Саша раскачивал Благовест и совершал два сильных удара, ждал, пока звук затухнет, и совершал третий удар, а после него – шли мерные. Тут нужно было почувствовать паузу, выбрать нужный интервал, чтобы он соответствовал голосу колокола, иначе звон мог бы получиться или заунывным - если пауза слишком велика, или тревожным – если удары слишком частые. Николаю доставляло радость то, что Саша чувствует эту меру. Слушая его, он раскачивал руками, как будто дирижируя, покачивал головой, а в нужный момент вступал со своими зазвонными и рассыпал по всему небу праздничный трезвон. Николай любил, чтобы трезвон заканчивался, обрываясь на всех колоколах сразу. И требовал от Саши, чтобы тот внимательно следил за его игрой. Как начнет поднимать мелодию вверх, учащая такт, - значит, близок конец трезвона. А одновременный удар во все колокола – это была последняя точка. И в тот же момент Саша обрывал звон Благовеста, и получалось это очень красиво, радостно.</P> <P>К заутрене играть было немного тяжелее – тут полагался трезвон в два приёма, через небольшой промежуток времени. </P> <P>Колокольный звон сыпался с колокольни, отражался от рядом стоящих зданий и далеко расплывался по Волге. Услышит его кто-то вдалеке, на проплывающей лодчонке или теплоходе – и светло на душе станет. Улыбнется человек и вспомнит что-нибудь хорошее. Как будто звон этот – откуда-то из детства, из прошлого, когда было все возможно, и впереди – одна радость… </P> <P>Когда звонил Васильев на колокольне храма, ощущения у него были особые. Какие даже на передвижной звоннице редко появлялись. Они были сродни той тихой радости, которую испытывает человек во время богослужения. В такую минуту, как бы ни было холодно на колокольне, каким бы пронизывающим ни был ветер, он чувствовал, что его подхватывает какая-то теплая волна, он подчинялся ей, и руки «ходили» сами, как по волшебству.</P> <P>***</P> <P>А месяца через два после того, как стал работать звонарем в храме, состоялся разговор с настоятелем, отцом Михаилом.</P> <P>- Доброе дело ты сделал для храма, Николай, - сказал он. – Но идти разом по двум дорогам невозможно. Так что решай: или Богу служишь в храме, или со звонницей своей разъезжаешь. Я ведь знаю, ты книг много читал. Что есть колокольный звон? Часть богослужения, символ церковной духовности. Он сродни сиянию свечей и паникадил в Божьем храме. Это форма молитвы. Был такой знаменитый православный звонарь Конев Юрий Сергеевич. Знаешь, наверное. Так вот, он писал, что русский звон прогоняет злые, нечистые силы, прогоняет лукавого. Хорошо ли разменивать это богатство на развлечение праздных душ? Да, все сегодня перепуталось – и в Благовест звонят не только в святые праздники, и в Полиелейный – не только в постные дни. Но не хочу, чтобы путаница продолжалась. Так что выбирай.</P> <P>- Но ведь лучше пока никто не сыграет… Я колокола под свою руку ставил…</P> <P>- Вот я смотрю, звонишь ты, Николай, а у самого – гордыня играет: вот как здорово я звоню… Лучше никто не сыграет? Наверное… Да и не в этом дело. Подходя к храму, прихожанин должен сосредоточиться не на том, как играет звонарь, а на самом звоне. Звон – это сигнал: надо идти молиться. Обращал ли ты внимание, как в церкви читают молитвы? Ничего внешнего – только молитва. Вот так и с колоколами. И еще. Не мною только замечено: в будний день порою звонишь ярче, чем в праздник. Нехорошо это. Неправильно. Смиряй себя. А теперь ступай. Ступай, Николай, и подумай над тем, что сказал… </P> <P>***</P> <P>Разговор этот расстроил Николая. Уходить из храма не хотелось. Но и бросать «Волжские звоны» тоже не хотелось. А хотелось, чтобы повсюду в городе, а не только возле храмов, звучали колокола как можно чаще, и чтобы стал этот звон музыкой города. Ведь город без своей музыки - просто шум транспорта. Ему казалось: колокольный звон - это та неожиданная красота, которая очищает пространство. Сколько в городе нужно еще скверны счищать – Бог знает…</P> <P>А простор для музыкальной фантазии звонаря - безграничен. Он знал, что и джазмены пытаются «вписывать» колокола в свои опусы, что звучат колокола и в произведениях русских композиторов. Вон как здорово они в оперу об Иоанне вплелись… Не хотелось отказываться от всего этого. Город без музыки – шум транспорта. </P> <P>Он вспомнил о мыслителе и музыканте девятнадцатого века Константине Сараджеве, о котором много читал. Всё, что было связано с колоколами, наполняло детскую душу Сараджева сияющей радостью. Он писал, что колокол лучше любого другого инструмента способен передавать звуки, растворенные в природе... А в природе нет диссонансов. Диссонанс приносим мы сами своим шумом. Здесь нет нот, писал Сараджев, а есть сплетение звуковых атмосфер. И даже изображал графики этих сплетений, называя их «деревьями» и «кружевами». Это и были его колокольные ноты. Отдельные звуки не имеют значения для колокольной музыки, музыка эта - звучащее пространство, переливающееся радугой оттенков. Он писал, что истинный слух - это способность слышать всем своим существом звук, издаваемый не только предметом колеблющимся, но и вообще всякой вещью. Слышать звук воды, звук камней, звук земли. Звук города. Всё в мире – музыка.</P> <P>…Поразмыслив, Васильев решил идти все-таки своим путем, путем «Волжского звона». А из храма пришлось уйти.</P> <P>Выступая на набережной или на каком-нибудь празднике, звонари играли чаще красные звоны. Многих интересовало – а почему звоны – красные? И Васильев рассказывал, что знал. «Красными» в старину называли средние колокола за их приятный голос. Известно ведь, что слово «красный» имеет в церковно-славянском языке значение «красивый, миловидный, прекрасный». В одном из псалмов пели: «Поем со аллилуею красною». Вот и звон назвали красным. А так – это трезвон, отличается он красотой и разнообразием ритмических фигур и создает ощущение торжества и ликования. </P> <P>*** </P> <P>Как заветная звездочка, сверкала впереди мечта о всероссийском фестивале звонарей. Хотели организовать его звонари где-нибудь на волжском берегу. Но все что-то не срасталось. Все денег не хватало на этот праздник – ни у властей, ни у спонсоров. Вот уж и Лоханский тихо ушел из этой жизни, так и не дождавшись фестиваля.</P> <P>На большие праздники звонарей звали редко, предпочитая московских поп-звезд. И Николай все чаще чувствовал, что он стал частью антуража для интуристов и свадеб. Вроде «матрешки» или разряженной куклы на капоте лимузина. Времени свободного появлялось все больше, а праздника и звона колокольного в его жизни становилось все меньше. Порою закрадывались сомнения: а может, зря из храма ушел? Иногда он слышал звон к заутрене, идущий из храма, и досада брала: вроде бы и ладно играет звонарь, и прихожанам, видно, нравится, да все не то, все не то…</P> <P>Марина продолжала играть в симфоническом оркестре, Саша преподавал в музыкальном училище и создал там джаз-ансамбль, который блеснул на нескольких фестивалях. А Васильев все чаще сидел дома – вдвоем с сиамской кошкой Глашей, уйдя с головой в какую-нибудь компьютерную игру. Порою Глаша садилась к нему на плечо или терлась о его ноги, он ее гладил, шел на кухню варить ей минтай, и на душе становилось как-то легче. А включит телевизор – матюкнется – и выключит. </P> <P>Марина, зная мужнину слабость к выпивке, денег ему не давала. И, когда было худо на душе, приходилось выпрашивать на пиво. «Совсем совесть потерял», - ругалась Марина, но деньги, поворчав, давала.</P> <P>***</P> <P>Однажды, когда он сидел перед компьютером, отстреливаясь от виртуальных бандитов и пробираясь по какому-то лабиринту в средневековом замке, в низу живота, слева, резко кольнуло. Потом стало подташнивать. Николай достал из холодильника таблетку саридона, проглотил, запил водой, потом заварил чайку, хлебнул с медом. Боль была не такой сильной, как в начале, но все не отпускала. Казалось, что она растеклась по животу, пояснице. Николай прошелся по комнате, держась за поясницу и что-то бормоча себе под нос. Потом решился – позвонил в «Скорую»…</P> <P>***</P> <P>Прошла неделя, полная боли и страданий. Позади была операция – ему вырезали поджелудочную, несколько дней на грани жизни и смерти в реанимационной.</P> <P>И вот теперь – больничная палата и белый потолок, на котором он рисовал свои воспоминания, как художник на бумаге или режиссер на экране. </P> <P>В ушах – наушники, в них – любимый Шопен. Маринка принесла плейер и записи. Все эти дни, как его выписали из реанимациии, она часто приходила к нему, кормила из ложки, гладила по голове, шептала ласковые слова, каких он давно уже не слышал от нее.</P> <P>А когда ее не было, он обращался к своему экрану на белом потолке. Почему-то представлялись ему солнечные блики, как они играют на волжской воде, а Николай с Мариной звонят на палубе. И «переговариваются» между собой с помощью колоколов. Ему вспомнилось, как настоятельница монастыря из Чебоксар однажды рассказывала: в женском монастыре колокола раньше вызванивали такую фразу: «Приходите - подсобите, приходите – подсобите». А колокола мужского монастыря отвечали басовито: «Мы придем, поможем. Мы придем, поможем…»</P> <P>«Да, да, мы придем – поможем», - улыбнулся сквозь боль Николай. А еще он вспомнил, как однажды они плыли вверх по Волге каким-то корпоративным рейсом. Был поздний вечер, а может быть, уже ночь, отдыхающие сидели в кабаке на верхней палубе, гремела танцевальная музыка, слышался чей-то смех. А Николай сидел на носу палубы, смотрел на черную воду и спелые звезды, повисшие над волжским пейзажем. И вдруг он увидел вдали пик затопленной Калязинской колокольни, возвышавшейся прямо из воды. Она торчала, как кость. Было больно и страшно смотреть на нее. И слышать ресторанный гогот тоже было страшно. Николай подошел к большому колоколу, раскачал язык, и волжскую ночь накрыл траурный поминальный звон. Отдыхающие высыпали на палубу: в чем дело? И тут капитан дал гудок - и все прожектора вдруг высветили в темноте затопленную колокольню. А когда все ее увидели, Николай перешел на торжественные, праздничные звоны. Он играл в ту минуту с таким чувством, с каким давно уже не играл. Все стояли потрясенные. В глазах у многих людей застыли слезы… Да, да, в них были слезы. Он видел это. Или казалось, что видел. Но в ту минуту он был уверен: ему все-таки удалось «дозвониться» до их сердец! Когда Николай вспоминал это и смотрел свой «фильм» на белом потолке, в его глазах тоже были слезы. Никто их не видел, и слава Богу.</P> <P>И снова ему вспомнился Лоханский. С тех пор, как он умер, он все чаще стал приходить к Николаю во сне. Однажды они рассуждали, почему колокола в прежние времена спасали людей от чумы. Колокольный перезвон, говорил Лоханский, создает определенные вибрации воздуха, и те благотворно воздействуют на человека. Об этом знают монахи - они часто прикладывают ухо к отзвонившему колоколу и улавливают его вибрации. А потом добавил: «А может быть, это просто чудо, которое невозможно объяснить? И не нужно…» </P> <P>*** Когда Марина пришла в очередной раз, Николай, как обычно, спросил ее, какие новости в колокольных делах. Новости были. Как в анекдоте – одна хорошая и одна плохая. Плохая – из ансамбля ушел Саша. Занимается джазовой группой, до колоколов руки не доходят. Сейчас пробуется Костя – ученик Николая. Играли вместе с Мариной на свадьбе – вроде бы хорошо. </P> <P>А хорошая новость – ансамбль позвали на праздник. Какой-то юбилей у одного из районов. </P> <P>- Ты только не волнуйся, - сказала Марина, - сыграем с Костей за милую душу.</P> <P>- Хорошо, хорошо, Маринушка, ты у меня молодчина…</P> <P>И Николай погладил слабой рукой ее руку, лежащую на кровати.</P> <P>- А когда праздник-то? – спросил.</P> <P>- Через три дня, в субботу.</P> <P>- Во сколько?</P> <P>- В три часа. А тебе зачем? Коля, ты смотри у меня. Не вздумай припереться. Тебе еще лежать и лежать. Понял?</P> <P>- Понял, понял… Ты сама, Марина, не волнуйся. Мне лучше. Как Глашка-то? Кормить не забываешь?</P> <P>- С ума сошел… Давай выздоравливай быстрее, мы с Глашкой скучаем. </P> <P>И, наклонившись, поцеловала в небритую щеку. </P> <P>***</P> <P>В субботу после обеда Николай встал с кровати, взглянул в окно. Ветка клена поприветствовала его, покачиваясь на ветру. Две вороны дразнили осипшего лохматого дворового пса – то спрыгнут вниз, пощипывая какую-то булку, лежащую на пыльной земле, то снова взгромоздятся на ветки…</P> <P>Николай оделся, не спеша, вышел из палаты, пошел по больничному коридору.</P> <P>- Вы куда это, Николай Сергеевич? – окликнула сестра. – Процедуры через полчаса.</P> <P>- Я скоро, - отозвался Васильев. – Воздуха только глотну.</P> <P>Июньский день был теплый и прозрачный. Ему было легко и хорошо, голову слегка кружило, как после шампанского. Городская сутолока вовсе не раздражала его, как это часто бывало в последнее время – он заново, как будто впервые, всматривался в милые подробности жизни – в людские лица, в жизнь деревьев, собак и воробьев. </P> <P>И в ту минуту все досады последних лет, последних месяцев как будто улетучились. Ну, не улетучились -спрятались глубоко – и болезнь эта дурацкая, и то, что фестиваля нет и не будет, наверное, и то, что в храме звонарем не прижился, и в оркестре не прижился, и джаз негде играть, и то, что Саша ушел, и то, что Бог не дал им с Маринкой детей, и то, что «задавливает» она его порою, и то, что пьянство свое он не может побороть, и то, что вокруг – попсятина и пошлость, все это спряталось, забылось, ушло на время… От того только, что вот идет он, свободный человек, по улице, и дышит не больничным кислым воздухом, а - каким – никаким – кислородом, и что впереди радость перезвонная. Колокола были еще далеко, но он уже предвкушал перезвон и даже легонько дирижировал, идя по улице, как дирижировал ученикам, когда занимался с ними.</P> <P>Денег на трамвай не было – не беда: до дома недалеко. В кармане – заветный английский ключ.</P> <P>Марины, как и ожидал, дома уже не было. Николай открыл шкаф, нашел костюм звонаря, свернул аккуратно, положил в пакет. </P> <P>***</P> <P>Площадь уже жила в ожидании праздника. Воздушные шары, дети, катающиеся на осликах и пони, лотки с мороженым и пирожками, веселые беззаботные лица… Посредине площади несколько человек монтировали звонницу. Среди них Васильев узнал и Костю.</P> <P>- Привет, ребята, - сказал Николай, поздоровался с каждым за руку и пошел к стоявшему неподалеку УАЗику, который, видно, и привез колокола.</P> <P>Марина была там. Увидев Васильева, входящего в автобус, закричала:</P> <P>- Коля, да ты с ума сошел!</P> <P>Николай улыбнулся смущенно:</P> <P>- Марина, не шуми, перед людьми неудобно, - кивнул в сторону водителя. </P> <P>- Неудобно? А на операционный стол удобно ложиться? Кому оно нужно, твое геройство?</P> <P>- Не шуми. Помоги-ка лучше переодеться, - сказал спокойно Васильев и добавил: - Костя, конечно, способный парень, но рановато ему. Пускай поучится.</P> <P>Спокойная уверенность Николая слегка успокоила и Марину. Но, надевая на него костюм, расправляя складки и подпоясывая, она все приговаривала: </P> <P>- Ну, Коля… Ну, Коля…</P> <P>Перед тем, как играть, прошептал: «Господи, даруй мне красоту перезвона! А имеющим уши слышать даруй, чтобы они услышали эту красоту!»</P> <P>Перезвон начала Марина, Николай порадовался за нее в душе. С восторгом играла. А он головой покачивал в такт перезвону и руками – как будто усмирял звуки, чтобы раньше времени не разбежались бы они, не улетели к небу. А потом вступил сам, управляя двумя руками четверкой маленьких зазвонных колоколов. Звон рассыпался радостно – как будто серебро покатилось по полу. И его колокола стали о чем-то переговариваться с Мариниными. Может быть, о том же, о чем переговаривались монастырские колокола в старину. «Приходите – подсобите, приходите – подсобите…» «Мы придем – поможем… Мы придем – поможем…»</P> <P align=right> </P> <P>P.S. Многие события и герои этого повести взяты из реальной жизни. В том числе, и самарской. Но в задачу автора не входило написать документальное повествование. Поэтому реальные герои и события здесь перемешаны с вымышленными. Автор просит читателя не воспринимать написанное как документ и не пытаться отделить реальное от вымышленного. Тем более, что автор и сам уже не всегда может ответить на вопрос, где в повести проходит граница между этими понятиями.</P> <P> </P> <P> </P> <br> • <a href='/litera/article17272.shtml?62091'>Отправить свой коментарий к материалу »</a><br> [an error occurred while processing this directive] </div> <div class='ender'> </div> [an error occurred while processing this directive]